2» на ленивого надо кнутиком подбадривать. Так что прав Полежа-
ев: «России нужен царь и кнут». И это не для похохатыванья интеллигентского стих, а есть верная констатация соотношения
^между Космосом и Социумом на Руси. И тут время от времени нужно народу показывать «лицо врага » — для энергетического ожесточения-отвердения (а то больно мягок и жидок); и если его нет, то, как Бога по Вольтеру, Врага надо выдумать.
ВГрузии Врага выдумывать не надо: всегда он налицо был —
ввиде турок и персов... Но иДруг налицо: Кавказ-защитник. Так
что умалены этим возможные функции государства: раздувать ся ему в гору не к чему — нет тут на то космических оснований.
Более того: даже не вижу, чем бы тут самостоятельному госу дарству заниматься, коли бы оно возникло... Быт-обычай, завет предков нравственный — тут держится сам собой. Подстегивать в хозяйстве-экономике тоже не нужно (а как в России важна эта функция у государства: Петр и Советская власть!),— меру труда тут горы и роды долин определяют: больше не возьмешь, чем соблаговоляют, но и меньше нельзя, ибо помрешь... Да и знают свои дела люди тут от века... Культура разве что лишь — на это нужна централизация и средства общие... Но для этого не нуж на особая, именно политическая власть, а можно внутри другой большой системы (России, например) эту свою бытовую, мета-
физически-бытийственную и духовно-сущностную автономию Жизни и Бытия осуществлять, не распыляя силы на политико физический уровень ценностей, преходящих.
Но для России действительно «политика — жизненная
(= энергетическая) основа нашего строя» (ждановская, кажет ся, формула.— 23.XII.92.): тот самый бич (кнут иль пряник) для манипулирования народом-дитятей, недорослем вечным, туда-
сюда, для воспитания его извне и сверху. Недаром Христос в
«Легенде о Великом Инквизиторе »Достоевского поцеловал сво его мучителя: оценил его великую жертву, что тот на себя при нял. Ведь он весь возможный грех с людей, с народа на себя взвалил: как Агнец Божий — он, сатанище! И проклятущий все ми аспид; зато народ в безгрешное состояние вечных детей по грузил, счастливы*, беззаботных, ни за что не несущих вины-
ответственности, а все с них — как с гуся вода, и можно все беды
180
и причины взвалить на очередного Кесаря, его анафеме подверг нув и категории неупоминаемости. Так что самопожертвование Царя перед Народом по-русски — это аспидом ему прокляту щим стать, так чтобы перед извергом таким сверхъестественным всякий, даже большой мерзавец, мог бы себя чувствовать хоро шим человеком и богоугодным,— как ныне все перед меркой страшилища Сталина.
И потому когда князья — герои кахетинского восстания сами решили поехать на жертву в стан к шаху, тут сразу несколько зайцев убивалися. И миф великолепный — из сферы деяний со вести, чем крепится Этос Грузии,— вкладывается в субстанцию ея; и в то же время срезается верхушка политическая — опера ция, что не столько политике и физике шаха Аббаса тогда тре бовалась, но именно сущности Грузии, как это ни парадоксаль но, была нужна. Представьте, что князья бы не поехали к шаху и остались в Грузии. Следующим актом их должно было бы стать учреждение самоуправления в Грузии. И тут бы они естествен но и необходимо разодрались и стали бы перегрызать друг другу глотки, и вся красота их подвига была бы заменена мерзостью кровавой бессмысленной... Как раз вовремя их убрал Бог Гру зии: чтобы они в чистую славу облеклись итак в ней бессмертно бы существовали и ею питали бы дух Грузии, души и идеалы следующих поколений: воспроизводя ее этическую сущность,
присущую ей именно взамен сущности политической, что сильнее
удругих народов, которые скорее простят властителю грех крови
игрязи в ходе правления (прощая это как неизбежные издержки производства политического), нежели поражение в войне.
Тут вспоминается ответ Солона (кажется, Ксерксу) на вопрос:
кто всех счастливее? (Мамарда опять же в этот пример влюблен и часто его поминает). Всех счастливее — юноши, что, победив на Олимпиаде, умерли, забраны были богами: ибо на вершине славы,
и в память народа взойдут в максимуме своем благом. А если бы остались жить — неизвестно, каких бы бедствий сподобились и агентами какого зла могли бы еще в дальнейшем стать...
В Грузии такое понимают: успех смерти вовремя, а не успех жить во что бы то ни стало и победить внешне (как в Америке,
например,— в бизнесе успешливость ценится). Вон и Пушкин
181
§как об Александре — вообще-то смирном правителе России и
V2 либеральном (недаром Сперанского привлек-разглядел...): «Вла-
gститель слабый илукавый, Нечаянно пригретый славой...». А на-
^до — чтобы как Петр: силу явил и ею славу сам добыл. А тут
V2i народ и Кутузов — славу царю добыли... И, кстати, что была бы Отечественная война 1812 года без Бородина? А ведь вполне могла бы она без этого сражения обойтись и быть выигранной войною. Но умный Кутузов, понимая бессмысленность сраже ния с военно-стратегической точки зрения, понял его — русским умом!— метафизическую надобность: чтобы напитать субстан цию России пищею славы и на последующее многое Слово об этом: и «Бородино » Лермонтова, что стало солдатскою песнею,
и«Война и мир » Толстого — национальная «Илиада » России и т. д. Даже «Москва, спаленная пожаром », что есть более мощ
ное гораздо, по сути-то метафизическое зрелище и питание,—
тут не так помнится, как Бородинская битва. А потому что само сожжение Москвы есть образ жертвы, самопожертвования, а
не славы и победы. Подобно этому и в войне Отечественной се редины XX века народом не так помнится блокада Ленинграда
(что как раз иностранцев более впечатляет), а Сталинградская битва, взятие Берлина, успехи русского оружия.
Диапазон расхождения между «боговым» и «кесаревым» из мерениями Бытия в Грузии невелик, друг другу он ближе, «до машнее», и князья-кесари поступают по-христиански прямо сами, а не опосредуют своим грехом и преступлениями жертвен ную святость, чистоту и невинность своего народа (как это ис следовано Пушкиным в феномене Бориса Годунова). История у нас не памятует Бориса и Глеба, закланцев свободовольных и непротивленцев, князей-христиан. Памятуем Грозного, Петра...
Снова вслушаемся в звучности: «царь» и «бог». «Бог» = Ох!
И приговорка такая: «Голенький: «Вох!» А голенькому —
«Бох!» — как в селе Житниково в лето 1972 мне старушка одна сказала. А «царь» — «шпарь!», звучит яростно: «царь» — «ярь»:
Ярило огненно-жгучее, начало-стихия ОГНЯ им выражено в Космосе Матери-сырой земли, средь холодов и дождей, и упря тывалось от народа-Светра на престоле, как кащеева смерть — в
яйце упакована: от ветров иморозов. «Бог» же тут, по звучности
182
слова, скорее, сопряжен, из стихий-то, не с огнем, а с влагою, с
Природою, с Волгою, с равниною, которую, по слову Тютчева, «Всю тебя, земля родная/ В рабском виде Царь небесный исхо дил, благословляя ». Недаром Богоматерь (что есть женская сти хия: вода, Ольга-Волга) из ипостасей божества тут народом наи более интимно принималася. Божеское начало тут, значит,— в
стихиях воды, воз-духа и света, а «кесарево» — в стихии огня как жара (не света).
Ну а в Грузии как с этим? Припоминается один из первых зафиксированных эпизодов из истории грузинской философии:
как Абибос Некресели (VI век), представ перед судом марзпана,
персидского правителя Восточной Грузии, пролил воду на огонь,
считавшийся священным, и потушил его, опровергнув тем са мым актом верование огнепоклонников персов, зороастрийцев,
что огонь тождественен Богу. И так он сказал при этом: «(Огонь)
не Бог, а другой он природы. Огонь — одна из малых частей ве щества, из которых бог воздвиг сей мир. Равно порождены влаж ное, холодное, сухое и огонь, каждое из которых связано с дру гими поднебесным сводом. (Вспомним взаимоориентированность грузинского глагола-Логоса.— Г.Г.). Существуют они равнознач ными частями (сущего), и если какое-нибудь из них приобретает превосходство над другими, то оно рассеивается. (Значит, Бог трактуется как мера всего, суд Единого над частями своими. В Эл ладе, у Гераклита, этот суд осуществляется через Огонь.— Г.Г.),
Огонь, признаваемый вами (богом), лишь частица общей огнен ной природы (подобно сухому ихолодному), постоянно восста навливающейся пожиранием дров. (Тут вспоминается Миндия из поэмы Пшавелы «Змееед », кто возжалел растения и отказал ся рубить их на огонь: тут тот же бунт грузинской субстанции против персидской, отказ служить всепожирающему дракону огня и вносить дань ему грузинскими дриадами-девами, в гарем-
костер его, как и кахетинцы в восстании, описанном Церетели,
не повезли в гарем шаху 12 дев.— Г .Г .). Вода, которую я пролил на огонь, оказалась сильнее и уничтожила его. И удивляюсь ва шему безумию — считать его богом »37.
37 Антология мировой философии. Т. I, М., «Мысль», 1969. С. 660 -661 .
183
£Таким образом, оборотившись на юг, к Логосу персидскому,
2 грузинский Ум подтверждает свою северность, «российскость »,
§условно говоря. Если в иудаизме и семитизме, в том числе и ара-
бо-исламском, Бог ассоциируется со стихией Огня (в этом обра-
—зе символизируется он в Ветхом завете и Моисею является в неопалимой купине), то христианские символы божества — это вода, свет и воз-дух.
Идействительно, Грузия, на горах Кавказа, где снег и хлад, и
климат резко холоднее, нежели в недальнем тут плоскогорье
Армении иль Ирана,— являет собою Север на юге, на уровне субтропиков. Ведь что вверх по горе, что к северу по равнине — равный эффект в природе: похолодание, «ороссияниванье » че ловека, природы. И потому именно тоже естественно было Гру зии в итоге примкнуть к России, а не к Турции иль Персии, кото рые близки географ ически, но дальше субстанциально,
космически и метафизически, нежели далекая Россия...
Однако, в самоотличение уже от России, Грузия стихией Огня себя подтверждает: солнечностью гордится (в отличие от сыро сти-болотистости нашей); а из ипостасей огня — жаром, а не светом, который как раз роднее на Руси — «святой », где и мир —
«белый свет », и человек — «свет ты мой...». Пылкость Тариэла,
вспыльчивость грузинского темперамента — вспомним тот пси-
хейный костер, что комически описан Фазилем Искандером: как друг друга и подогревают, и тушат одновременно: горя и зали вая, причем каждый = огонь-дерево для себя — и вода в отноше нии другого; и в итоге, покипятившись энергично, божествен ную литургию справляя меж огненностью и водяностью, мудрую МЕРУ соблюли, и никакого деяния фактического произведено не было; но метафизика тут грузинская вполне побытийствова-
ла, покормилась человеками, а больше ей и не надо: в ширь да в
мир за свои пределы изливаться...
И «человек» тут не мокрым-шипящим «л» начат, а есть «кац-
хи»: с пылкого сухого «к» начато и еще более пылкою аффрика тою «цх» продолжено слово это: смычные-взрывные — как горы-
горло прорывающие звуки, из недр гор идущие, как дэвы и
каджи — демоны...
184