вулкана человеческой души, изувеченной психеи. И когда, на конец, выдоили из человеков-рабов воскресение души, когда салага с перевязанной рукой вступился за девочку и вышел на двух хулиганов с финками, и когда распластался на полу вагона первый, а второй завизжал, как бесноватый,— будто от облег чения, что у него наконец его черную душу, что мучила его, вы пустили вон,— какое успокоение и разрешение у первого: крес тообразно раскинувшись, он лежит, как распятый за грехи общие.
Но единичен отпор и героизм: одиночка, как Мартин Иден, выходит на поединок. Не общее это дело, а общ пока лишь стыд: всеми разделяем он пассажирами, когда они переступали через два тела, покидая ковчег вагона. И вопрос: когда перестанут чув ствовать себя в американской жизни не пассажирами-иммигран- тами, а ответственной общностью — семьей?.. Но общий стыд — уже есть нечто и полдела для рождения общей чистодушной психеи.
Декабрь 1971 г.
с ш ш озь ст ы
Грузия
Памяти Гурама Асатиани
"Предуведомление
\тот текст — эпизод из моего дневника ЖИЗНЕМЫС-
^11ТГ ЛИ (то есть, мышления я/>ивлеченного, а не отвле-
ченного от моей жизни). В современной физике дош ли до понимания, что прибор влияет на результаты эксперимента. А в мышлении — что прибор? А вот я, мыслитель. Я принципиально считаю нечестным упрятывать за скобки себя самого и ситуации жизни и настроения, психическую обстанов ку, в которой совершается мышление о предмете — о той же Грузии. Читателю представляется возможность делать поправ ку на обстановку и искажающие субъективные помехи. Так что привлеченное мышление может оказаться честнее и именно
объективнее, полнее — якобы отвлеченного.
Надеюсь этим интеллектуальным путешествием (как у Ло ренца Стерна было «сентиментальное») послужить самосозна нию Грузии и ее пониманию другими народами.
Москва. Новоселки. 21 июля 1986
Юмор, совесть и горы
22.111.80. В аэропорту в очереди спрашиваю: «Как погода в Тбилиси? » — «Лучше, чем здесь!» — отвечает грузин спереди.— «Я не про «лучше » спрашиваю, а про температуру. Мне, напри мер, снег лучше.» — «Если снег лучше, зачем едешь?» — «Разве хочешь? Надо... Командировка!» — «Давай я тебе отмечу ее здесь. Оставайся!» — И смеемся оба.
Вот уже сразу: юмор, легкость жизнеотношения. «Нет про блем! » — как про жизнь на юге и людей там сказала накануне Аня, художница, что была у нас. А на севере души угнетены — тем, что все принимают всерьез, каждую мелочь — как про блему.
И легкостью и праздничностью повеяло.
А, может, это во мне так: просто общее состояние путеше ственника, который приволен, оторван от будней,— а не черта Грузии и грузин?..
Итак, первое — юмор... А второе — совесть. Читал в автобу се по пути на аэропорт в учебнике истории про грузинского царя Дмитрия Самопожертвователя (Тавдадебули): во избежание вторжения монголов сам поехал к хану и был казнен в 1289 г. Про это — поэма Ильи Чавчавадзе.
И вспомнил про колодец совести царя Аэта в романе Отара Чиладзе «Шел по дороге человек»: когда в царстве беда, царь задумывается: не за грех ли это ему какой кара?.. «Аэт задумал ся — завил мысль бечевой, свесил ее в бездонный колодец и спу стился по ней в глубину. Спустился — и сердце у него сжалось: на дне колодца было полно людей, и все они ждали Аэта. «Слава богам, вспомнил о нас!» — закричали жители колодца. Аэт при смотрелся к ним — и узнал всех: то были изгнанные им колхи, побежденные, затаившие злобу и потому опасные, беспощад ные, как голодные волки... Злоба и жажда мщения наполняли весь этот глубокий колодец; когда-нибудь он должен был пере полниться и выплеснуть свое содержимое — как созревший и лопнувший гнойник»4.
4 Отар Чиладзе. Шел по дороге человек. М., 1978. С.28.
37
§ |
И третье впечатление — от Тбилиси сейчас: кучен город, нет |
V2 |
зелени, дом к дому, человек к человеку, и некуда друг от друга |
gподаться, деваться, как это на Руси: в даль, в путь-дорогу, в бег — и там, в пространстве и разлуке, расхлебать муку совести или беду.
Атут — сживаться надо на месте; ни в какие расширения: в Сибирь, на Кавказ — не расплеснуться энергии. И вся память здесь: в родах, в людях, в стенах, в камнях, в преданиях. И нет ей отвода чрез умиряющее дерево, его листву и корни — в небо и в землю.
Нет, тут в миропонимании не должна действовать модель Мирового дерева. Вместо его мякоти здесь жесткость Горы-кам- ня... И вот первое умозрение-уразумение наплывает, дающее взаимосвязь этим трем (юмор, совесть и отсутствие Древа) и им друг через друга взаимообъяснение: теснота и несдвигаемость люда тут и народа за историю. Грузия прошпилена горами на крепко. Она сама — колодец, где дно — каменисто (не то, что «мать-сыра-земля», где все перегнивает, исчезает), и все сюда стекает, остается, никуда не уходит ничто: ни вверх, ни вниз, ни вбок — и зло, и грех, и добро-память. Этически и психически насыщенное пространство.
Равнинным — им легче с памятью и совестью: рвется традиция через переселение или кочевье: напряжение греха ослабляется.
Яне вижу убийцу брата, отца: он переехал, или я переселился — и дело с концом: нет ни у него долга — совести, ни у меня долга — отмщения. А в горах, ваулах —вендетта: никуда недеваются добро и зло — действуют их накопляемые энергии. Как с таким жить?.. Начать с начала нельзя, что есть главная мечта и шанс человеку на Руси: уехать на край света, куда глаза глядят — и начать жизнь сначала!.. Тут же все —длится... И требуется жесткий закон, обы чай,— но и милость, прощение5.
Алико Гегечкори покажет мне через два дня, в гостях у него, семейную фотографию 1936 г., в Боржоми: «Вот Георгий Дмит ров, вот мои родители и я, а этот осанистый старик — убийца
5 В «Гудамакарских рассказах» молодого прозаика Годердзи Чохели сильно передано это первоначатие Закона в горном селении.— 29.XI.83.
38
Ильи Чавчавадзе. Он покаялся через 30 лет, сам назвался — и
его простили...» — 29.XI.83.
Если Человек — срединен между Небом и Землей, то и Горы — тоже таковы: братья человеку. Так же и Дерево — брат ему, и мудрость равнинно-земледельческих народов с ним со образуется. Древо — растет, модель изменений: сезоны, вре мена года, тоска и надежда, обновление, возрождение... Горы же — неизменность и твердь. И единственно мягкое в этом кос мосе камня — это сам человек, грузин. Отсюда — хрупкость и чувствительность его души и необходимость ей защититься, как свану — в своей башне,— препоясаться строгим обычаем и ри туалом; и не подпускает он в святая святых себя, не откровен ничает — и не только с чужеземцем, но и между собой не склон ны выворачивать душу наизнанку — в исповеди друг другу...
Чернота волос — горючая субстанция этим указуется. Осо бенно сильно действует множество черноволосых женщин. Энергии стекают влюдей: с неба и по стокам-спускам гор: каж дый человек — как котловина и ущелье, слив огня солнечно го. А на севере энергии разводнены, остужены. И плоть рых лее, пористая, и душа воздуш нее, водянистее, кротче, милосерднее...
Но кто на севере помнит свой род, предков? А тут Ванико Шатберашвили рассказывал так про самочувствие свое: «При езжаю в деревню, ко мне — на «Вы», ибо то крестьяне моих предков. В XIX в. они были связаны с Шамилем, но оставались строгими христианами. Но в 1921 г. посекли их советские; недосеченных же тогда — в 1937-м перевели...»
И вот подумал я, что и в Н.Ф.Федорове памятование о пра щурах грузинско-кавказской его кровью и субстанцией подпа лено. .. Ибо на Руси вертикаль рода вообще ослаблена — ее сила уходит в горизонталь пространства...
Но и юмор — от той же тесноты общежития, что и совесть: он есть способ идеального избегания тесноты сердечной — в сло ве, в шутке застольной. (На Руси ж — в водке и драке иль сне берложьем). Так что даже пропорция возможна: чем разряженнее поселения людей, чем меньше плотность-притертость чело века к человеку — тем меньше юмора. Меньше всего его при ху-
ч щ ц
39