Материал: Gachev_G_Natsionalnye_obrazy_mira_Kavkaz

Обязан еще про ТАНЦЫ Армении доложить. Смотрел кон­ церт: «танцы Грузии и Армении ». Грузины легки, воздушно-пти­ чьи, скачут, невесомы. Армяне тяжелы, утаптывают землю, трам­ буют ее в камень. Ну да: когда грузин ударяет в прыжке в землю, то — чтобы небесным стать, оттолкнуться; легко возносится. Ар­ мянин же в толчке прыжка не возносится, а лишь землю пуще уплотняет.

Грузины импровизационны в танце, озоруют, выдумывают, их это стихия. Армяне выступают как римская когорта, строем, даже начальник есть: дисциплинарны они, чтут закон.

Женщины гораздо активнее и сильнее втанцах Армении: из­ виваются в соблазне, завлекают, тогда как грузинка целомуд­ ренно плывет, отталкивает посягательства. И одежда ее бела иль небесна. Одежда армянок — красное, зелено-змеиное, желтое, черное. Все ведь цвета земли, крови, низа.— А желтое? Цвет ведь солнца! Да, но без прокладки голубого и белого это — сол­ нце без неба. В Армении земля и солнце прямо сопрягаются, ми­ нуя небо, воз-дух, Святой дух.

Совершенно непонятен, должно быть, им в Троице Святой Дух. Голубком его представят белым, жирным, как петух,— и все тут (как вчера в Эчмиадзине видывал).

Да, пейзажи Сарьяна — без неба, облаков, дали, воз-духа, а (ш)парит земля.

Ив росписи потолка храма — лиловое, красное, но нет сине­ го, голубого! То есть и небо — кроваво: кровь родная застит все — идея рода и крови-племени армянского.

Архитектура храмов — не возносящая в небо, а погружаю­ щая вглубь-внутрь себя: тяжки крыши, скаты, стены, малы от­ верстия окон, нет устремления ввысь.

Икресты — хачкары вдавливают дух вниз: нет в кресте стре­ мительности разлета вразные стороны света, но он увязен в веще­ стве, в его тенетах тонет, в переплетениях и извивах лукаво-теле- сных, женских. Как бы Сын тут вбирается в себя Богоматерью. Отменяется взлет в небо — воскресение парящего духа, а вместо нее —могила женского лона, плач и скорбь лишь, вчем —торже­ ство Матери Армении, ее стихия.

Резьба по камню тоже многоглагольна: камень в ажуре — значит: все в ажуре. Если в Греции и Италии камень — материал,

38S

^чтобы явить формы; а формы — небесны, эйдосы, суть виды,

ХЭ требуют и предполагают небо, свет и воз-дух, открытое про-

^странство, камень там лишь краеуголен, основание, то здесь камень — больше, чем основа и материал: он — сама идея и субстанция мира и человека. Его здесь изукрашивают резьбой, а не отменяют его самость резцом скульптора, который отбивает его как лишнее.

Письмена на камне, орнамент по камню — вот что здесь из­ любленно. И искусство намогильных плит — не скульптур: пос­ леднее здесь противоестественно, противокосмосно.

Впритворе храма в Санаине пол выстлан плитами. Там схема человека начертана:

Вот и все, что есть человеческий образ: выщерб на камне, ущерб и изъян формы, неполноценность. Да, человек есть не­ полноценный камень: лишь туловище, которое прямоугольно, адекватно форме камня.

И еще видно, что саркофаг есть ладья: голова = нос; ноги = рули.

Не случайно и название книги Матевосяна: «Мы инаши горы »: не «наше небо», не «наша земля», а наш — камень. И вторая идея — «МЫ» (как и в названии фильма Пелешяна). Это — род, кровь, племя.

Русские переселенцы-молокане на чужой земле образуют остров — артель и так лишь могут жить. Армяне ж, поселяясь меж другими народами, именно рассеиваются: это им приста­ ло — быть разъедающей солью в плазме другого вещества и так обитать. Русские, рассеявшись (как белоэмигранты), ассимили­ руются другими народами. Армяне — так лишь сохраняются и преуспевают. Ибо могут быть законно беспринципными и отда­ ваться своему гению мошенства, тогда как живи они вместе все —

386

тяжко бы всем пришлось68: все ведь — гении мошенства. Но одно дело — проводить за нос чужих, нелюдей (русских, турок, бол­ гар, французов...), а другое —самих себя, МЫ, кровь-племя свое. Тут один национальный принцип косой находит на камень дру­ гого. И тогда — я вижу это на винзаводе в Аштараке — проис­ ходит спасительный изгиб: они изгибаются в сторону России, так что не у себя, а вместе — у нее крадут и проводят ее за нос. И так им удобно существовать.

Так что напрасно армяне, перебирая свою историю, предают­ ся ламентациям на захватчиков-соседей, которые почти никогда не давали Армении существовать самостоятельно, и отчего плен и скорбь ичужбина... Останься они одни вмире, как остров в бытии, они б перемерли, оцепенев в камни. Ибо в их принципе как раз — жить с соседями, в соседях, но не друг с другом. Друг с другом — встречаться, хоронить, рыдать; но жить?— этого они не могут, не присуще. Так что это именно армянский принцип существования в ходе истории навлекал на страну соседей, раздирал ее на части, пускал кровь в геноциде —чтоб армяне получили законное право (оправдание вдуше своей) убегать из родины, расселяться на чуж­ бине и там с чистой совестью беззастенчиво обитать в порах дру­ гих народов (ибо застенчиво существовать им не присуще)69.

Вчера после того, как выпили все вместе, впервые со мной работяги-армяне разговорились более-менее, а то все с опаской поглядывали. Почувствовали, видно, что я — человек не вред­ ный. Они — крестьяне, нанявшиеся на винзавод на месяц.

И вот я почуял красоту этого восчувствия человека в экзем­ пляре другого племени, и себя тогда каждый тоже чувствует не армянином, не русским, а — человекам. Это в интернационализ­ ме пролетарском тоже веяло — красотой и вдохновением брат-

68 4.IX.90. Этому противоречит монолитность почти населения нашей Армении: около 75% там армян. И вообще односторонний и перекошен­ ный у меня тут получился образ Армении и армянина — как лубочного «армяшки», по пословице: «где армянин прошел — там еврею делать нече­ го». Очевидно, из-за того так вышло, что я находился в низовой среде и мало общался с людьми культуры.

69 4.IX.90. И — право на плач и скорбь. Читал сим летом гениальную «Книгу скорбных песнопений» Григора Нарекаци. Она— что Библия на­ рода, что «Божественная комедия» Данте, что «Витязь в тигровой шкуре» для грузин. И это надо же — картину Космоса, панораму бытия — пропу- стить-передать через жанр плача!

387

V» ства иноплеменных. Но жаль, что на — ненависти к своим богаV2 теям тут же это замешивалось. Христианство же объединяет на

^абсолютной любви.

^12 ч. На заводе. Сказал начальству, что сегодня последний день. Засуетились: обещают платить за 8 часов и еще за сверху­ рочные 4 часа. Хорошо бы совсем успокоились насчет меня (а то все спрашивают: «Что о нас писать будете? » Я отвечаю, что я об этом не пишу, что ничего не буду,— не журналист я. (Но не верят. Ждут подвоха). Тогда бы и начальникам, как и работягам, во мне предстал урок простодушного человечества. И некое, чрез меня, увеличение суммы блага в мире...

УАветика Исаакяна в рассказе «Трубка терпения» образ:

«Полуденные кузнечики безудержно стрекотали. Казалось, то был голос самого солнца, словно солнечные лучи стрекотали не­ умолчно и яростно »(«Армянские новеллы ». Ереван, 1962, с. 216). Вот: свет переведен на более понятный здесь душе — звук. Рус­ ский поэт Тютчев — звук переводит на свет70. Стрекот кузнечика = укус луча; предчувствую возможный ход моего уразумения: армянский поэт на чрево и телесную мистику переводит небо.

«Я — Божия тварь, я — Божия тварь, я — Божия тварь...» — повторяю себе, веселею, легчаю и беззаботнею. Потому что на­ плыла забота: говорить с начальством в амплуа «писателя ». Но отбросил насилье это над собой — и молчу с ними.

Овечка стоит у дерева. Пробуют ее: шашлык. А я гляжу: живая тварь, трется шеей о дерево, не знает...

Опасно писать: любопытствуют.

Выплатили 31 р. 25 коп. за 5 дней. Меньше, чем ожидал, но и на том спасибо. Начальник: «Подождали б до завтра, до 12 ча­ сов. Хотели праздник, Вас угостить...»

— Не надо, я — вегетарианец (прилгнул). И у меня —маршрут. Однако, напрасно я старался: начальник махнул рукой — и овечку стали резать. Хоть бы и я согласился на завтра — и не

пришел.

Вон она уже висит на одной ноге.

70 Об этом см. главу «О национальной образности русской поэзии (45 натурфилософских романсов на стихи Тютчева)» в моей книге «Нацио­ нальные образы мира», М., 1988. С. 174-348.— 4.IX.90.

388

16.Х.73.0 , мученье! Вчера обпился; ночью и утром рвало, и сейчас все мутит. И на что я наклал себе под конец за столом груду лиц, взглядов, хитрых улыбок, реплик? Теперь они в душе, как в желудке перепой и перекорм, отравляюще действуют: за­ били чистоту ее и свежесть.

Наконец, снялся в путь. Пошел к Арагацу. Сейчас в поле под деревом. Легчает.

Как хорошо выйти из загона завода на простор полей и гор! И —так славно — не евшему (до сих пор извергаю из себя)! А там пять дней торчал — для обжирания виноградом и обпивания ви­ ном. Тьфу! (Зачем клянешь прошедший миг? Благодари!).

1 ч. дня. Сижу на кладбищенском камне у подъема на Арагац. Гляжу на долину, а за ней — Арарат.

Горло растерзано острой пищей. Молока бы, яйца бы, масла! 3 ч. Лег в пустыне на Арагаце. Час лежу в первичной тишине.

Наслаждаюсь безлюдьем. Напротив — Арарат.

17.Х.73. В Матенадаране у входа фреска архивоинственная — зачем понадобилась? У входа в КНИГОхранилище! Мирные и робкие народы любят изображать себя архивоинственными. Мои болгары опять же: непременно Лев на гербе и на деньгах...

Опять на выставке Сарьяна. Картина 1969 г. «Земля » — со­ вершенно так закат солнца средь облаков изображают на севере: разноцветные причудливые линии. Но здесь именно небо оземлено: в земле все радужные краски заката видятся, ввержены.

Конус Арарата, его синева и белизна заменяет купол неба — см. картина «Обрыв на склоне Арагаца», 1958 г., панно «Арме­ ния» 1964, иль «Сбор хлопка в Араратской долине», 1949.

18.Х.73. В картинной галерее. Армянка должна быть жесто­ ка и безжалостна (в сравнении с русской женщиной, которая — жалеет): погубить в себе мужчину — ее пафос. О, эти опущен­ ные черные глаза! И у художника Сурпенянца характерные сю­ жеты: Саломея, Семирамида у тела прекрасного армянского царя; женщины-хищницы.

В портретах: лицо мужчины, даже простого,— озабоченно вниз. Складка боли, скорби (Портрет отца художника Агаджа­ няна). Но мать — удовлетворенно миром глядит (иль не глядит).

389