В. БРЮСОВ
КТИХОМУ ОКЕАНУ
Снилось ты нам с наших первых веков Где-то за высью чужих плоскогорий, В свете и в пенье полдневных валов,
Южное море.
Топкая тундра, тугая тайга, Страны шаманов и призраков бледных Гордым грозили, закрыв берега
Вод заповедных.
Но нам вожатым был голос мечты! Зовом звучали в веках ее клики! Шли мы, слепые, и вскрылся нам ты,
Тихий! Великий!
Чаша безмерная вод! дай припасть К блещущей влаге устами и взором, Дай утолить нашу старую страсть
Полным простором!
Вот чего ждали мы, дети степей! Вот она, сродная сердцу стихия! Чудо свершилось: на грани своей
Стала Россия.
Брат Океан! ты — как мы! дай обнять Братскую грудь среди вражеских станов. Кто, дерзновенный, захочет разъять
Двух великанов?
Вс. ИВАНОВ
ЖИВА ОКАЗАЛАСЬ КРОВЬ ЕРМАКА
(главы из книги «Черные люди»)
Теплой ночью на самый Преображеньев день 1 в лес ной пустыне окружили темные тени стан Ермака, змея ми татаре ползли на животах среди крепко спавших товарищей. Никто не ушел от зажатых в зубы ножей, а самого Ермака спас двойной панцирь. Пробился он, сбежал с холма к Иртышу, скакнул на струг, да обор вался, и уволокла его черная вода.
Утонул казак.
Свалил Ермак остатки чингисова царства в Сибири, открыл Москве ход в Сибирь, да сам погиб.
У татарского юрта2, что пониже Абалакая, ловил потом рыбу Яньши, внук князя Бегаши, и блеснуло ему что-то в воде под солнцем. Поглядел — панцирь.
Сбежались татаре, вытащили из воды великана, Мурза Кайдаул сам содрал с него панцирь, и хлынула у Ермака кровь — из ушей, носа, рта, как у живого.
Построили татаре помост на холме, положили на него батыра, и все, кто ни прибегал, ни приезжал на коне, ни приплывал в челне, били в него стрелами, и все текла из тела живая кровь, а черные вороны даже ночами не смели сесть на тело.
Шесть недель лежал так Ермак позором на помосте, пока не пришел в меховой толпе вогульских, остяцких, самоядских, татарских князцов старый, полуслепой си бирский хан Кучум. Долго смотрел он из-под рысьей своей шапки на труп Ермака.
Отвернулся. Приказал хоронить.
Под кудрявой сосной закопали на высоком берегу Ермака сибирские люди, потом долго пировали, гово
рили, что оплошали, — надо было |
бы им выбрать каза |
ка Ермака своим ханом, говорили, |
что видят они час |
то Ермака во сне, что на могиле его по ночам свет стол бом и припоздавшие наездники плетьми гонят мимо могилы храпящих своих коней.
Всего полвека прошло после гибели Ермака, а цепь русских городов по берегам рек далеко ушла в Сибирь:
16 августа.
2Деревня.
76
и впрямь жива оказалась кровь Ермака! Стучат топо ры в Верхотурье, под самым боком Урала, ставят но вые избы, лавки, церкви, строят суда на реке Туре — дощаники, насады, каюки, лодьи, струги, чтобы плыть на них народу дальше на всход солнца — вниз, на Тю- мень-город.
Раньше других городов стала Тюмень, народ в ней обжился, оброс всяким живым городским промыслом: коты тачают, мыло варят, суда чинят, смолят, новые строят, сукна валяют, хомуты шьют, одежу русскую шьют, дерево режут — ложки, братины, достаканы — не хуже волжских, уды на всякую рыбу мастерят, всем торгуют.
Путь лежит из Тюмени водой на восток, на То- больск-город, где сидят воевода великий Сибирский да архиепископ всея Сибири. Высоко над лукой Иртыша и над Тоболом на холме стоит крепкий острог Тобольск в ладной деревянной стене, сложенной, словно хоро мы, из великих бревен, сверху ход крытый, бойницы по верху и по подошве, избы пристроены для стрель цов. Острог тот —строение общественное: каждый из новоселов должен был срубить и приволочь миром на место по пять бревен на брата.
Стань на Никольскую стрельницу, глянь кругом — эх, синё, все синё от лесов, острые елки торчат как есть пила.
К острогу примкнул город, вокруг города палисад из высоких живых елей, что растут тесно друг к другу по горе щеткой, без земляного вала. А внизу под горой на берегу Иртыша амбары хлебные, соляные, пушнинные, кабаки, пивоварни, рыбный торг. Тут же татарские пристани — караван-сараи, заезжают туда торговые лю ди из Джунгарии, из Бухары, с Ямышевского соляного озера.
Под Тобольском лес вырублен и отступил — огороды разбиты, подале зеленые выгоны, пасется скот, на по лях рожь спеет, гречиха белая, и стоят одна за одной под Тобольском деревни ладные, ровно в Приморье, заимки, выселки и новые, желтые избы растут, слов но рожь,— валом идет и идет сюда из-за Урала силь ный вольный народ на новые мирные места, где мож но жить и работать,— всего здесь полно.
Вон на крутом берегу, на поляне, под шумными зе леными березами крепкий крестьянский двор Василия
77
Тючкина. Того самого, что сбрел в Сибирь от долгов из Великого Устюга, пропивши тогда с досады свой дво ришко. Здесь Василий Потапыч сам себе хозяин, жи вет в достатке: во дворе недавнего строения — горница на подклете, к ней сени дощатые, под сенями под клеть рубленый, под ним погреб. Во дворе еще изба людская, да сарай, да хлев, двор весь огорожен стол бовым заплотом, двое ворот на деревянных вереях. За двором — мовня, житный амбар, гумно огорожено жер дями, на гумне — овин да тут же пунька плетневая — спать хозяину в жаркие ночи вольготно.
Тысячи и тысячи черных людей собрали силу, ушли со старых северных мест, перебрались через Урал, сплывали на плотах, стругах, лодках по сибирским ре кам в зеленых урманах, из которых подымаются бел ки снегов на острых горах. За миром к природе шли черные люди и сами несли с собой мир сибирским тундровым и лесным людям — приземистой самояди, рослым, румяным вогулам, скуластым, узкоглазым тун гусам и остякам, одетым вековечно в звериные, в оленьи шкуры, то с доверчивой белозубой, то с подоз рительной улыбкой. Эти люди самосеянно родились, как грибы под зелеными сводами лесов, и не умели, не могли свалить дерева, чтобы сложить избы: нечем бы ло! Костяным-то топором много не срубишь! Вековали они в чумах из жердей, покрытых корьем, берестой, за валенных шкурами ими убитых и съеденных живот ных. Лес их растил, хранил, кормил, укрывал от жары короткого лета, от морозов и бурь зимы, и с ужасом, с любопытством следили лесные жители, как ловко но вые пришельцы валили, выжигали деревья, рушили зе леные покровы, открывая синее небо, складывали из ле син избы, железными когтями сох вздирали мягкую, словно медвежье сало, землю, кидали туда зерна.
И не пропадали те зерна, скоро лезли зелеными ще тинами из земли, вырастали в золотые жатвы на лес ных целинах, кормили новых людей душистым сибир ским хлебом.
На берегу Иртыша, в дремучем лесу, на широкой поляне, среди берез и дубов, стоит высокая острая го ра. Пополам развалило ее громом, открыв большую пещеру. Из той пещеры глядит каменное изваяние — косоглазое чудище-идол с двойной волной огромной бабьей груди, с острыми зубами в разверстой пасти, с
78
могучими бревнами-руками. Шаманы на весенних мо леньях разжигали костры под этими руками, грели на огне бубны, плясали исступленно, бурей вертясь до бе зумия, словно напившись, и тогда метали на раскален ный камень рук окровавленные жертвы — убитых мла денцев, и толпы меховых лесных людей толклись между кострами перед идолами в забубенных плясках.
Страшны были боги этих лесных обитателей — гроз ные, смутные, безжалостные, могучие голоса которых чудились им в оглушительных громах, в треске руша щихся, ломающихся под ураганом деревьев, в визге зимних вьюг, в вечном гуле, в могучем рокоте леса.
А с новыми людьми пришли в Сибирь и новые их боги: в их рубленых избах из передних углов молча смотрели благостные человеческие глаза с ликов, ок руженных зарным сиянием; или скорбные глаза мате ри, прижимающей к груди своей сына, полные теплой любви, да сияющие глаза суровых, добрых старцев.
Лесные люди стали понимать, что жить по-старому нельзя, надо жить лучше, жить так, как зажили новые пришельцы. И у своих чумов суковатыми палками лес ные люди уже рыхлили землю, бросали в нее зерно, занятое у новых соседей. И природа в ответ им с го товностью подымала его, выводила из-под земли. Ко лосья созрели, колосья растерты в крепких ладонях, собраны зерна первой жатвы. Зерно кладут в горшок, наливают воды, ставят на огонь, и в первый раз в жиз ни лесной человек ест свою горячую кашу — начинает свою оседлую, новую жизнь на земле.
Новые черные люди прибывали в числе, селились вместе деревнями, городами, где избы стояли уже сот нями. Там они хоть не сеяли хлеба, но не сидели празд но, а работали хорошие, удобные, невиданные в лесах вещи — холщовые и льняные рубахи, в которых так легко телу в жару, острые топоры, под ударами кото рых падали и деревья, и звери, пилы, что грызли деревья, словно зубы бобров, бисер синий, белый, крас ный, чтобы им расшивать красиво меха. И от новых, сделанных вещей у лесных людей кружились головы, замирали сердца, а новые люди легко отдавали эти ве щи лесным людям за то, чего не сосчитать в лесах,— за шкурки зверей. За чудесную, колдовскую вещь, за медный, как солнце блестящий, невиданный котел лес ной человек, приходивший в город в собольей шубе,
79