с радостью давал взамен столько соболей сколько в котел влезало.
И все больше и больше не хотели лесные люди жить по-старому, звериным обычаем.
Легко сходились, роднились, братались кровью,
крестами менялись |
с лесными зверовыми людьми но |
|
вые сибиряки, |
сливались в один сибирский народ, пе |
|
ренимая друг |
от |
друга все полезное для вольной жиз |
ни. Еще дед царя Алексея, патриарх Филарет, в учи тельном послании к архиепискому Сибирскому и То больскому Киприяну даже пенял сибирякам, что живутде русские очень близко с язычниками и женятся на вогулках, остячках да детей приживают.
Но в Сибирь двигались не одни черные люди. В де ревянных городах, выстроенных, чтобы держать обо рону от «Кучумовых внучат», ехали и чванные москов ские воеводы, с ними росло «крапивное семя» — при казные подьячие да дьяки, чтобы сразу же старым татарским письменным обычаем на московский лад тщательно записывать всех лесных людей сибирских,
поголовно |
занося их в |
ясашные |
книги по |
их |
юртам, |
деревням, |
стойбищам, |
зимовьям, |
родам, |
чтобы они |
|
только о |
том и думали, как бы |
заплатить |
ясак — |
||
грозное Чингисово слово «Закон» — да поднести помин ки 1 царю Московскому. И мы читаем эти записи досе ле в архивах:
«Юрт Подгорный на реке Лям, а в нем сидят вогуличи, оклад государеву ясаку по 5 соболей с человека.
Да по Зимовью, по роду Кислой Шапки, с самоеда Миаруя три соболя, с Ададуя — два соболя, Егоруя — два, Обдора — два же».
Русские черные люди шли на новые сибирские места, чтобы жить и работать вольно, а московские воеводы и приказные спешили за ними, как галки за пахарем,— собирать богатства. Московский Белый царь, взяв в наследие Батыеву Белую орду, сберег и в Си бири, как и по всей Московской земле, ордынские на логовые порядки. Каждый человек поголовно из всех народов в Сибири — и старый и малый — должен был доставить каждый год московским воеводам в Сибири от двух до двенадцати соболей ясашных.
Крутые московские приемы объясачивания то и де-
1 Подарки.
80
ло обращали сибирских л юдей в «немирных инозем цев», в «Кучумовых внуков», и воеводы принимали против этого предупредительные меры — обезоружива ли их.
И в той же челобитной читаем дальше:
«Да еще, государь, не велят твои государевы вое воды торговым своим людям топоров и ножей нам про давать, а нам же, государь, без топоров, ножей, пешень прожить невозможно, нагим и голодным быти и твое го государеву ясаку давать нечем же».
Московские воеводы да приказные драли со всей земли Сибирской ее соболиную богатую шкуру полной горстью.
Черные и посадские и торговые люди из Заволжья шли в Сибирь, возделывая землю, неся туда товары, промыслы.
По сибирским рекам плыли воеводы в кормление, служилые разных званий, вольные казаки с Дону, что никак не могли забыть раздольных времен Смуты, го родским промыслом не жили, а думали только, как бы «радеть своим зипунишкам». Колоссальные массы «мяг кого золота» — соболей и мехов, собираемых с Сибири и выбрасываемых Сибирским приказом через Архан гельск и Ригу на пахнущий золотом международный рынок Европы, как мед мух, манили к себе этих раз ного рода-звания людей, соблазняли роскошью, кото рую ввозили заморские гости через Архангельск.
По всей земле Сибирской простые черные люди об
рабатывали поля, |
собирали и мололи хлеб, промышля |
|
ли зверя, пряли, |
ткали, |
шили, ковали, резали из дере |
ва — муравейно |
плели |
невообразимо сложное, все бо |
лее и более крепнущее плетенье народной жизни.
В Сибири со всех трудов народных, с полей, с про мыслов, с торговли бралась десятая часть «на госуда ря», за провоз товаров через заставу брался «проез жий» рубль, за проход человека через заставу — двад цать пять копеек «головщина»; за продажу коня — «пошерстное», шесть денег, и «роговое» — шесть денег со скотины, «хлебные» — за куплю-продажу хлеба — пять копеек с рубля, с мягкой рухляди — одна шкурка с десятка, «полавочное» — за продажу в лавках, за «заезжий двор» взимали один рубль, если гость вез с собой товар, брали «весчее» — за весы, брали «за вар-
81
ку |
пива»— «заповедное», |
брали штраф за варение |
ви |
|||
на без разрешения — двадцать пять рублей. |
тогдаш |
|||||
|
Легко понять, какие ценности |
в бытовом |
||||
нем исчислении московская казна, воеводы и подьячие |
||||||
собирали в Сибири, ежели учесть, |
что в то время одно |
|||||
му |
человеку неделя жизни в Сибири на заезжем дворе |
|||||
с |
готовыми |
харчами |
— квас, |
овощихлеб, |
и |
освеще |
ние— стоила один алтын1, и дворник наживал на этом две деньги, соболиная же шкурка ценилась примерно в два рубля. Значит, каждый лесной человек, обложенный средним ясаком в пять соболей, вносил московской каз не в год десять рублей, то есть содержание одного че ловека на заезжем дворе в течение почти трехсот пя тидесяти недель, то есть в течение шести лет!
Служилые московские люди выколачивали деньги откуда только можно. Даже уезжая из сибирских го родов в Москву на время, они за двадцать — двадцать пять рублей закладывали сослуживцам своих жен, и «те жены повально творят блуд, покуда их не выкупят
их мужья».
И воеводы жили в Сибири пышно, жирно ели, пья но пили, и в престольные праздники городских храмов, когда в городах, посадах и слободах съезжался на го довые торги лесной люд, трезвонили колокола, попы пели молебны о царском здравии, рядами стояли воору женные стрельцы в ярких кафтанах, и народ робко смотрел, как в парчовой шубе с черно-бурым ожерель ем либо в кафтане, надменно высунув вперед бороду лопатой, в собольих шапках, с высоким посохом в ру ках шел площадью из своего двора в соборную цер ковь, сверкая грозно очами, он, воевода, хозяин города, уездов, владыка черных людей.
До бога — высоко, до царя — далеко, комускажешь, куда пойдешь?
...Народ и идет, словно гуси, сквозь Енисейский ост рог напролет, все разный: крестьяне с Волги, что от помещиков, с их блудных заводов, да с пашен, да соляных варниц отбежали; ссыльные, что пытку выдержали, да не признались в том, что с них сыскивали; недоимщики, чтоб на правеже не стоять... Да «гулящие»,
1 Алтын от татарского слова «алтыни» — шесть денег, три ко пейки.
82
нигде не приписанные люди. И народ идет не прос той все калачи тертые, смелый, грамотный почти по головно. Незнаемый. Как такого человека в артель примешь? Как казну доверишь? Опасно! Возьмет то вар, соболей выменяет — и ищи ветра в поле, волка в лесу!
И бегут |
они |
все, |
как слышно, к |
Хабарову, на ве |
|
ликую |
реку |
Лену, |
да за Байкал-море... |
Слышно, соби |
|
рает Хабаров |
охочих людей, |
новые |
он свободные |
||
места промышлять хочет. Слух такой все больше идет. Хабаров! Ерофей Павлович!
Хабаров!
Мальчишкой малым еще помнит себя Тихон, дед по койник Василий Степанович был еще жив, стояла бе лая зима перед Рождеством, заскочил однова Тихон в голубой рубашечке, в сапожках козловых к деду в горницу. Сидит дед, Василий Степанович, за столом на лавке, тут же и отец, Василий Васильич, а по гор нице от замерзшего окошка и до топящейся печки ме чется богатырь в синем кафтане на белую рубаху, ру
собородый, могутный, и говорит, говорит — ровно ле тит.
Дед да отец молчат, только слушают да перегля дываются, брови подымают, пальцами по столу по стукивают.
Это Хабаров и есть, приказчик Босых, что вернулся самовольно тогда из Мангазеи в родной свой Устюг, живет в соседях, на Воздыхальной улице. Прижался Тишка к дедушке, слушает — ну, мальчик!
— Мангазея что! — говорит Ерофей Павлыч.— Со болей скоро там изведут. Там ныне делать неча! Сколь народу вместе! Дальше надо идти! На Енисей-реку! Ка кие места! Там не только соболевать людям, там лю дям жить можно. Земля-то черная на тех местах. По реке Чулыму, сказывают, ах и места. Степи! Луга! Зверье! Все в цветах — не выгорают в жару, воды мно го. Кругом горы, а в горы пойдешь — наверху леса, в них озера что зеркала, а в зеркале те же горы синие. Раз долье! Летом травы в рост человечий на лугах, а зи мой ветры снег сдувают, скот все время пасись! Люди
там тунгусские, тихие. Князцы ихние в собольих шубах ходят.
Хабаров инда за голову схватился, глянул на икону.
— Василий Степаныч! Господи боже, сколько же у
83
нас земли — и все впусте. Сколько богатств! А даль ше — Лена-река! А дальше — Даурия! На Амуре-реке што! Соболя всюду! И там, на Амур-реке, сказывают, хлеб сеют, там пашенные люди покойно живут. Дауры!
— Есть-то есть, а как туды добираться? — спраши вает Василий Степанович, смотря на Хабарова задум чиво. — Да хоть и пройти-то можно, да ведь по наше му, по торговому делу пройти не просто. Надо и туды пройти, и назад вернуться, и в се сберечь! Ты, Ерофей Павлыч, сам знаешь. Тех-то земель каковы люди? Смирны ли? Каки реки-пути? А то товар завезешь, а назад обменные не вывезешь, да и самого убьют! Вот те и Амур-река!
— А то! Верно! — волновался Хабаров. — Все зна ем! От Мангазеи бежать кочами нужно Тазом-рекою до Енисейского волока. Там протоками до реки Турухана, Туруханом вниз до Туруханского зимовья — де сять дён. Оттуда по Енисею до устья Нижней Тунгус ки-реки тоже Тунгускою вверх до реки Тетеи и волоком до Чоны-реки — два дни. Там и зимовать. А весной ре кой Чоной идти на реку Вилюй. А Вилюем до Леныреки— ходу три недели. А по Лене-реке — к Полунощ ному океану — два месяца ходу на веслах, а ежели ве тер — на парусах добежит посуда и в неделю.
— Кто ж это хаживал? — сомнительно спрашивал дед Василий Степанович, прищурив глаз, рукой же де лая знак сыну Василию, чтобы тот не горячился.— И уйдешь далеко, как торговать будешь? Говорить-то лег ко! Надо, чтобы тех мест люди на местах бы сидели. А то будет как с самоядью в Мангазее. Откочует он в тундру — и пропал. Без долгу торговать не приходит ся, а раздать товар — долг собрать надо!
Мальчику Тихону тогда жалко было Хабарова — сильно, видно, прижимали его дедушка да батя. А вер но, Хабаров знает, что говорит,— должно быть, в его ушах звенят голоса бывалых людей, так и виден въявь горячий блеск нового в его глазах.
—Да, Семен-то Аверкин чего сказывает! — прижи мая себе ладони к груди, страстно говорил Хабаров.
—Ну, чево?
—Соболевал он, Сенька, на Аргуни-реке, вдвоем с товарищем. Налетели на них даурские люди, того одного убили, Семена увели к себе, в ихнюю землю, Дау-
84