ча. Он открыл для гостей бутылку шампанского. Мо жет быть, она и вызвала на откровенность Беклеми шева.
—А что, — сказал он Буйвиту, — покажем адмира лу Бестужеву «Шарманку»? Он в своей селенгинской глуши давно таких стихов не читал.
Буйвит пожал плечами и, рассмеявшись, сказал:
—Ну, ежели учесть, что Михаила Александровича ожидает крепкий нагоняй от Николая Николаевича за медленный сплав, то разве в утешение...
Беклемишев достал из сумки тетрадь и, выглянув из каюты, нет ли кого рядом, начал читать:
По дворам таскал старик Тридцать лет шарманку,
Он вертеть ее привык: Вертит спозаранку
Вплоть до полночи глухой На потеху людям;
Той шарманки писк и вой Мы не позабудем...
С первых же строк Михаил Александрович дога дался, что шарманщиком неизвестный поэт изобразил Николая I, а Беклемишев увлеченно читал, изредка ко сясь на Бестужева: «Ну как, мол, потешили мы твой бунтарский дух?!»
В стихотворении описывалось, от кого Николаю до сталась государственная «шарманка» и как он ее, осипшую, с лопнувшими струнами, взвалил «на плечи сына», конечно же, Александра II.
С тех пор Михаил Александрович не раз перечиты вал стихотворение, с улыбкой повторяя про себя кра мольные строки:
Сам он видел, что она Уж пришла в негодность,
Что в ней лопнула струна, Певшая народность,
Что осипла в ней давно Песня православья, Что поправить мудрено
Хрип самодержавья...
«Не затихает Россия», — думал он и берег стихи, чтобы показать их Штейнгелю или тоже бывшему участнику декабрьского восстания Завалишину, жив шему на поселении в Чите.
Самой любимой книгой, из тех что вез с собой Ми хаил Александрович, был томик Лермонтова. Отложив
360
записную книжку, он доставал его и, открыв наугад, читал. Иногда Михаил Александрович звал Чурина:
— Иван Яковлевич, послушайте, как примечательно сказано, — и начинал, читать:
Как страшно жизни сей оковы Нам в одиночестве влачить. Делить веселье — все готовы: Никто не хочет грусть делить...
Молодой купец присаживался на борт или опирался плечом о каюту и старался слушать, но Михаил Алек сандрович замечал, что стихи его не трогают, и гово рил:
— Вот вы послушайте далее, это же почти про меня.
Один я здесь, как царь воздушный, Страданья в сердце стеснены, И вижу, как судьбе послушно, Года уходят, будто сны...
Чурин говорил:
— Да, да, я понимаю, это очень чувствительно...
Когда-то, с братом Николаем, тоже восторгавшимся безвременно погибшим поэтом, они переписывали его стихи, которым не нашлось места в этой книжке. Их он, вспоминая о своих юношеских мечтах, повторял про себя. Зачем смущать дух своего компаньона! И всетаки любопытно, что бы Чурин сказал, услышав такие строки:
Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет.
Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь...
Написаны эти строки через пять лет после неудавшегося бунта. А может быть, тени Кондратия Рылеева, Павла Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского, повешенных на кронверке Петропавловской крепости в черный день 13 июля, когда и с него сорвали погоны и вместе с мундиром бросили в костер, а потом над головой сло мали шпагу, может быть, их святые тени вызвали у юного поэта эти стихи...
Товарищи его осуждены как государственные пре ступники, но их государством была Россия, а разве против нее, нет же — за нее пытались они поднять вос стание? Все его друзья, даже закованные в кандалы, любили Родину, верили в предначертанное ей великое
361
будущее, радовались всему, что ведет к ее величию. И как не радоваться вот этому ее стремлению — ожи вить спящие вековым сном амурские просторы.
8 июля поднялся встречный ветер, к полудню он усилился, и по Амуру разгулялись волны. Баржи уже не шли одна за другой, соблюдая хотя бы относитель ный порядок, а разбежались по всему широкому вздыбленному валами плесу. Через сравнительно вы сокий борт лодки не раз переплескивали волны. А ве тер усиливался и скоро стал штормовым. Надо было остановить караван, и, чтобы догнать ушедшие впе ред баржи, Михаил Александрович сел вместе с греб цами за весла.
Часа через полтора передовые баржи удалось до гнать, но в каком состоянии! Три из четырех сидели на мели, и все далеко от берега. Началась трудная, а изза ветра и опасная работа. Хорошо, что посчастливи лось быстро снять с мели ближайшую к берегу баржу, поставить ее на якорь в глубоком месте, а уж на нее перевозить груз с других засевших на косе судов. Осво бодив очередную баржу, подводили ее к той, что стоя
ла |
на якоре, |
опять |
загружали и направляли к берегу. |
Не |
разобрав, |
в чем |
дело, прямо на опасную отмель |
шли отставшие суда. Чурин размахивал флагом, по казывая им, что надо принимать левее. Но чаще всего на баржах разбирали его сигналы слишком поздно, когда уже днища скрежетали по песку.
Михаил Александрович пришел в отчаяние. Все происходившее походило на нелепый сон, в котором вытягиваешь из трясины одну ногу, а вторая в это вре мя вязнет. Гребцы его, помогая снимать севших на мель, промокли до нитки, и Михаил Александрович приказал пристать к берегу, чтобы обсушить свою команду. Только разожгли в затишье костер, как сни зу на Амуре показался черный парус. Уставшему де кабристу он показался предвестником какой-то беды. Уже вечером, когда закончился этот тяжелый день, он записал в своем дневнике:
«С самого утра у меня так было грустно на душе, что я не знал, где найти место. Все люди отправились на съемку барж, несмотря на опасность, где половина команды могла утонуть, но с Амуром шутить нельзя. Он вдруг обмелеет — тогда баржи останутся на мели. И точно, многие едва не утонули в волнах, бродя по
362
горло в воде. Показалась вдали лодка под черным па русом, и я готов был, подобно Эгею, броситься в реку в безотчетной тоске...»
Но лодка приблизилась, и Михаил Александрович с радостью узнал на ней курьера, который еще в УстьСтрелку привез ему два письма от родных. На этот раз курьер возвращался из Усть-Зейского поста обрат но в Иркутск.
—Ну, как там вода?-— прежде всего спросил Бе стужев.
—Падает, — услышал он в ответ.
Не успели поговорить о новостях, |
как раздался |
|
||
крик: |
|
|
|
|
— Человек тонет! |
выскочилз |
каюты и |
уви |
|
Михаил |
Александрович |
|||
дел среди |
волн то погружающуюся, то |
всплывающую |
|
|
голову человека. Течение уже отнесло его в сторону от баржи, стоявшей на якоре. На барже суетились греб цы, что-то кричали на берег.
Отвязали лодку, на которой прибыл курьер, и она устремилась на помощь утопающему. Но он больше не показывался над волнами.
Скоро после этого трагического случая сняли с мели последнюю баржу и причалили ее, как и другие, к бе регу, переждать шторм.
—Вас давно ожидают в Усть-Зее, — говорил курь ер. — Но я теперь отлично представляю, как тяжело проходит плавание вашего каравана. Плавание без местных лоцманов и без карт...
—У меня есть лоцман, ходивший по Амуру два раза, — ответил Михаил Александрович. — У меня есть карта, и все-таки я плыву как слепой. Человеку, проплывшему три тысячи верст по такой капризной реке, как Амур, невозможно заметить всех мелей и отплесков, тем более, что Амур изменяет с каждой весной свое русло, а тут две сажени вправо или вле во — очень много значат. А карты, данные мне от Гене рального штаба, это карты, пригодные разве для при близительной ориентировки. Сверх того, баржи, полу ченные от казны, — это такая гадость, для описания которой не подберешь слов. Они в себе заключают все
элементы |
недостатков: |
неуклюжесть, |
неповоротли |
вость, непоместительность, непрочность. |
И думаете, |
||
как их прозвали команды? |
|
|
|
363
— Слышал, — отозвался курьер, — мне кажется, прозвали довольно остроумно: «чушками».
В конце дня штормовой ветер притих, надо было продолжать путь. Михаил Александрович протянул курьеру неоконченное письмо.
— Передайте моим, — попросил он, — и извини тесь за меня, что не успел дописать. Но я утешаюсь, что самым лучшим письмом для моей семьи будете вы сами. Надеюсь, что вы расскажете о нашей встре че.
Следующий день, словно в награду за перенесенный шторм, выдался тихим и безоблачным. Михаил Алек сандрович, пропуская баржи, сидел в своем домике у откинутой кошмы и записывал в дневнике: «...На душе грусть, а природа улыбается, так она хороша... Против нашей баржи— забока с разнообразной растительно стью. Повыше — гранитная скала, поросшая ольхою, осиною, березняком и черемухами. Сквозь яркую зе лень просвечивает фон горы темно-коричневого цвета, и в середине отвесной скалы пробита природою дверь со сводом в глубокую пещеру, справа круглое отвер стие, вероятно, в ту же пещеру. Чудо хорошо!»
Этот день подарил Михаилу Александровичу не ожиданный сюрприз.
Плавание проходило без происшествий, и после полудня показался высокий берег с дымом многочис ленных костров. Приткнулись к нему баржи. В при брежном лесу стучали топоры, слышался треск падаю щих деревьев.
«Ну, вот, рубится еще одна станица, — подумал Михаил Александрович, вглядываясь в движение на берегу. — Значит, не зря и мы переносим тяготы этой дороги, не зря плывут паромы с переселенцами».
Начинался второй месяц плавания каравана, люди на берегах встречались не так уж часто, и Бестужев решил пристать. Оказалось, что здесь намечено строи тельство станицы Кумарской, где должно было рас положиться правление второй кумарской сотни. Опе редив всего на несколько часов Бестужева, сюда при была 1-я рота 13-го линейного Сибирского батальона.
На берегу распоряжался энергичный коренастый капитан.
— Дьяченко, — представился он и спросил: — Не попадалась ли вам вверху моя 4-я рота?
364