—Если ею командует подпоручик Козловский, то встречалась, — ответил Бестужев и, узнав, что именно эта рота интересует капитана, рассказал о чае из шульты, которым его угощал Козловский.
—На днях выеду к нему, посмотрю, как там дела. Не вижу эту роту с конца мая.
— Это же даль какая!—воскликнул Бестужев.— А вы так говорите, будто собрались проехать из Петер бурга в Царское Село.
—Вот уж где не приходилось бывать, так это в Пе тербурге,— развел руками капитан.
—Да и я оттуда давненько, — с непонятным для собеседника значением признался Бестужев. — А доро гу от Бейтоново до Кумары проделал только что и
испытал ее прелести.
— Понимаю вас, но ехать надо. Роте Козловского необходимо заложить две станицы, а всего батальону надлежит построить семь новых селений. Так что по мотаться мне придется. Да вы присаживайтесь, — то ном радушного хозяина пригласил Дьяченко, показы вая на ствол поваленного дерева. — Больше, к сожа лению, принять вас негде. Приезжайте сюда в конце лета. С десяток домов, я думаю, срубим. Сидоров! — крикнул он пробегавшему мимо солдату. — Скажи на барже, пусть шабашат. Но недолго — покурят, и за дело!
Солдаты, разгружавшие баржу, уселись в кружок прямо у сходен. Смолкли топоры и в лесу, начинав шемся сразу от берега. Командир батальона и Бесту жев разговорились о тяготах сплава по обмелевшей ре ке. Такой разговор неизбежно возникал у всех встречав шихся в то лето на амурских дорогах. И тут из леса, где отдыхали солдаты, рубившие деревья, донеслась песня. Дьяченко не обратил на нее внимания. Будь это в начале плавания, он бы обрадовался. Тогда, услышав солдатскую песню, возникшую без команды, он был доволен — значит, батальон оживает. А теперь привык. Но Бестужев насторожился. Он даже не до сказал начатую фразу и замер, повернув голову в сто рону певцов. А из лесу доносилось:
То не ветер шумит во сыром бору — Муравьев идет на кровавый пир...
С ним черниговцы идут грудью стать, Сложить голову за Россию-мать.
365
Михаил Александрович, разобрав эти слова, не вольно побледнел. «Не может быть! — чуть не восклик нул он. — Откуда они знают эту песню?» — хотел спро сить он, но передумал и, с трудом скрывая свое волне ние, как можно спокойнее поинтересовался:
— Что это за песня?
Дьяченко равнодушно пожал плечами:
— Право, не знаю. По-видимому, какая-нибудь ста рая солдатская песня, а здесь, на Амуре прилепили к ней фамилию Николая Николаевича Муравьева, нашего генерал-губернатора. На Шилке у казаков мне прихо дилось слышать уже известные народные песни, к ко торым местные певцы приспосабливали фамилии своих сотенных командиров. А то есть и такие, — оживив шись, вспомнил Дьяченко:
— Как по Шилке по паршивой Пузино плывет плешивый!..
Это они так о своем сотнике. Солдаты же в лесу протяжно пели:
...Как на поле том бранный конь стоит, На земле под ним витязь млад лежит.
«Конь! Мой конь! скачи в святой Киев-град, Там товарищи, там мой милый брат...
Отнеси ты к ним мой последний вздох И скажи: «Цепей я нести не мог, Пережить нельзя мысли горестной, Что не смог купить кровью вольности!»
— Видите, — сказал Дьяченко, — в песне и «святой Киев-град» и «Муравьев» — все причудливо перепле лось. Песню эту однажды услышал Николай Николае вич. Он пожал плечами и заметил: «На Кавказе я вое вал, но причем здесь Киев?» ...Однако вы чем-то взвол нованны?
Михаил Александрович в эту минуту повторял про себя последние строки затихшей песни:
«Пережить нельзя мысли горестной, Что не смог купить кровью вольности...»
Он в задумчивости распрощался с капитаном, а строчки эти все звучали, будто он их слышал. И потом, до конца дня и ночью, уже далеко от станицы Кумарской, он то вспоминал песню, которая так неожиданно нашла его на Амуре, то перед ним вставали картины прошлого. Это была его песня. Он сочинил ее много лет назад в тюрьме Петровского завода.
366
Солдаты ничего не добавили к песне, но, по-видимо му, ни они, ни командир батальона капитан Дьячен ко, ни сам генерал-лейтенант даже не догадывались, что песня эта была про другого Муравьева — Сер гея Муравьева-Апостола. Человека с задумчивым, меч тательным взглядом, устремленным, казалось, в буду щее, участника достопамятной войны двенадцатого года и триумфальных заграничных походов. Это он, подполковник Муравьев-Апостол, в январе 1826 года, узнав о поражении Северного общества в Петербурге, вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым возглавил восстание Черниговского полка.
Весть эта проникла к декабристам через глухие стены Петропавловской крепости. Из одной одиночной камеры в другую ее донесла изобретенная Михаилом Александровичем тюремная азбука. Тогда его друзья только еще учились пользоваться системой сдвоенных и строенных звуков и передавали друг другу, чтобы натренироваться: азъ, буки, веди, глагол... Однажды тягучей бессонной ночью, когда Муравьев ходил из угла в угол, сначала считая шаги, а потом на пятой сотне сбившись, мерил по диагонали свой каземат, раздался стук в стену, как раз над его лежанкой. Ми хаил бросился к стене. «Брат, — стучали ему. — Вос стал Черниговский полк...»
Это было все, что они узнали тогда. Очень мало и очень много для того, чтобы томительно долго стра дать от неизвестности, то загораясь надеждой на ус пех восстания южных братьев, то впадая в отчаяние...
А потом состоялась казнь вождей Северного и Южного обществ.
Через много лет, уже в тюрьме Петровского завода, куда они шли из Читинского острога сорок восемь дней, и, несмотря на усталость и оставшиеся за спиной шестьсот пятьдесят верст пути, подходя к тюремным воротам, грязные и запыленные, запели «Марсельезу», в этой, уже четвертой, тюрьме он написал песню о вос стании Черниговского полка. Впервые она прозвучала под сырыми сводами Петровской тюрьмы 14 декабря 1835 года. В десятую годовщину восстания. Запевал ее своим превосходным голосом декабрист Тютчев, а под хватывал хор, составленный из членов Северного и Южного обществ.
«Да, пережить нельзя мысли горестной, что не смог
367
купить кровью вольности! — думал Михаил Александро вич.— Живет, оказывается, песня и чем-то нравится солдатам. Может быть, тем, что есть в ней слова, од них будоражащие, других пугающие, — про волю и вольность...»
Р. БОГДАНОВ
ВОСПОМИНАНИЯ АМУРСКОГО КАЗАКА О ПРОШЛОМ, С 1849 ПО 1880 ГОД
(главы из книги)
Первые экспедиции по Амуру
В августе месяце 1853 года получилось распоряже ние генерал-губернатора Восточной Сибири, генераллейтенанта Муравьева по забайкальскому казачьему войску о назначении офицеров, урядников и конных ка заков для сформирования сводной амурской сотни и пе шего сводного полубатальона для следования в навига цию 1854 года к устью Амура.
Конным казакам приказывалось приготовить обмун дирование и провизию собственными средствами на два года. С этого же времени началось как по Шилке, так и по Аргуни приготовление леса для паромов, построй ки сплавных баркасов и лодок разных форм и величи ны. Живущие по Аргуни, от Усть-Стрелки до станицы Олочинской, по Шилке с ее притоками, Онону и Ингоде были заняты поголовно этими работами. Казаки назна чались по большей части из многосемейных и более сос тоятельных. Те, которые были назначены в поход, в ра ботах не участвовали, а приготавливались к походу без ропотно.
1854 год. С открытием навигации в станицу УстьСтрелочную начали приплывать как по Шилке, так и по Аргуни разные сплавные суда, большей частью паро мы. Кроме военного элемента, на них почти никого пос торонних не было видно. На первом амурском парохо де «Аргунь», выстроенном в Шилкинском заводе около половины мая, приплыл по Шилке и сам генерал-губер натор. Осмотрев войска, поздравил всех с походом и сказал речь: «Амур должен принадлежать русским; по этой реке впоследствии будет путь пароходный, кото рый необходим как в торговом, так и в военном отно-
368
шении, не только в сношениях с Китаем, но и в сноше ниях с Европой и Америкой. Государь Император (в Бозе почивший Николай Павлович) желает приобрести эту реку без кровопролития; если Богу угодно, испол ним Его Высочайшую волю и проплывем по Аму ру до его Устья, которое будем охранять, и не допустим врагов России занять оное англо-французской эскад рой. Царь нас наградит».
Восторженным «ура» и «рады стараться» не было конца. По окончании молебна двинулись в путь. Каза ки, преимущественно 5-й усть-стрелочной и 6-й горбиченской сотен, как более практичные на воде, были раз мещены почти на каждое судно по одному вроде лоц манов. Отец мой был назначен командиром сводной сотни, но так как Усть-Стрелка была окраиной, гене рал-губернатор оставил его с правами коменданта, уполномочив отправлять вниз отставшие сзади суда и принимать меры к обеспечению войск во время следо вания их вверх и вниз по Амуру.
Вместо него назначил командиром сотни заурядсотника Скобельцина.
С низовьев Амура в то лето никто не возвращался; известие о благополучном проследовании мимо Айгуна было получено в июле от отряда, который каждый год ходил для осмотра границы. Отряд этот рассказывал в Усть-Стрелке: они поднялись на лодках почти до Ку мары, увидели плывущих по Амуру, задержались с ними, почему и пришли в Усть-Стрелку месяцем позже.
1855 год. С ранней весны по открытии навигации по
плыли |
туда же еще одна конная сводная сотня, свод |
|||||
ный пеший полубатальон, |
часть |
артиллерии |
и линей |
|||
ные |
солдатыВ. |
серединеэтого |
эшелона |
плыл |
и сам |
|
генерал-губернатор. Судов было больше, и таковые |
||||||
разнообразные, были |
и |
баржи, |
вместимостью от |
3 |
||
до 5 тысяч пудов. В августе месяце снизу Амура на |
||||||
пароходе «Надежда» |
пришел контр-адмирал |
Путятин, |
||||
с ним был Посьет, впоследствии министр путей сооб щения. Пароход по случаю мелководья они оставили повыше нынешнего поселка Толбузинского, в 12 верстах; местность эта до сих пор носит название «зеленый крест», который, в память благополучной защиты от льда весною 1856 года, был поставлен усть-стрелочным
369