низовые казаки и шилкинские «шватами» дражнят. Что-то им в нашем ражговоре не по нутру.
День за днем продолжалось плавание каравана Амурской компании. Опять приходилось снимать бар жи с мелей, сушить подмоченные грузы, укрывать их от дождей. Остался позади Албазин, где уже рубились дома. Все чаще русло реки делили острова, заросшие лесом или высокой травой. Попробуй определи, по ка кому руслу вести баржи. Приходилось направлять вперед лодки, чтобы разведать путь. Горы то подхо дили к самой воде, то отступали, синея вдали.
На следующий день после Албазина добрались до новой станицы. Здесь на берегу стучали топоры, суе тились у воды солдаты, разламывая плоты. Не успела лодка Бестужева пристать, как к ней подбежал моло дой офицер. Рукава его рубахи были засучены, лицо успело обветрить, а светлые и так волосы — выгореть.
— Михаил Александрович! Вы ли это? — весело крикнул он.
Бестужев узнал подпоручика Козловского, с кото рым познакомился в пути, на стоянке в одной из ста ниц еще на Шилке.
—Здравствуйте, подпоручик! Какие у вас дела в этой глуши? — отозвался Бестужев.
—Здесь будет город заложен! — продекламировал Козловский.— А пока мы строим станицу Толбузину. Слышали об Алексее Толбузине, известном албазинском воеводе? Он погиб от маньчжурского ядра. Да выходите, выходите, я вас угощу шультой.
—Шульта! Что это такое? — спросил Михаил Алек сандрович, спрыгивая на берег.
—О! Это замечательный забайкальский чай! У ме ня тут живет семья первых переселенцев. Среди них прелюбопытнейший старичок, некто Мандрика. Он толь ко что по моей просьбе заварил шульту. Пойдемте, пойдемте, гостем будете!
У шалаша, сооруженного под березой, догорал ко
стер. Возле него копошился Мандрика. Он отставил в сторону котелок с чаем и сейчас заваливал угли сы рыми ветками и травой.
— Ну, казак, принимай гостей! — крикнул издали Козловский.
Костер, накрытый травой, густо задымил. Мандрика закашлялся и, вытирая слезы, пригласил:
12* |
355 |
—Заходьте на мой двор, заходьте! — и весело рас смеялся: — Вот он двор — весь тута!
—Зато мы тебе, Мандрика, построим самый пер вый дом. Живи с бабкою и молодыми, — пообещал под поручик.
—А вот и нашенский чай, — сказал Мандрика, по додвигая котелок. — Усаживайтесь вот здеся. Сюда дымок тянет, комаров отгонять будет.
—Где-то у меня сахарок оставался, — вспомнил Козловский, — сейчас я крикну солдат, пусть принесут.
—Не беспокойтесь, — остановил его Бестужев и ок
ликнул Чурина, оставшегося в лодке: — Иван Яковле вич! Присоединяйтесь к нам. Здесь нас собираются угостить каким-то особенным чаем. И прихватите чтонибудь из наших запасов!
Чурин не заставил себя ждать и принес на берег дорожный ларец с сахаром и другими припасами. Мандрика уже разлил шульту по кружкам и, когда гос ти начали, дуя на кипяток, пить, с любопытством по глядывал, что скажут господа о его заварке. Чай по нравился.
—На чем вы его завариваете? — полюбопытствовал Бестужев.
—Он срезает какие-то наросты на березах,— объяснил Козловский. — Ну как, неплохой чаек?
—Совсем неплохой, — согласился Бестужев.
—Жалко, у вас нет времени, — сказал командир роты, — а то бы Мандрика попотчевал вас «жеребчи ком».
—А это что такое?
—Тоже чай, только особенный. Да ладно, какнибудь попьем и его.
Неподалеку от них солдаты закладывали венцы двух первых домов, а чуть поодаль расчищали пло щадку для третьего.
— Полурота у меня здесь, другая полурота ниже — строит станицу Ольгину, но вы ее с реки не заметите, она в стороне. Место там мне не нравится, под горою да у гнилого озера. Но уже такое выбирали сами ка заки, — объяснил Козловский. — И все равно, Михаил Александрович, вы даже представить не можете, как волнующе интересно в совершеннейшей глуши, где и следа человеческого не встретишь, строить новые села!
Чурин, поблагодарив за чай, собрался и ушел, под-
356
нялся и Мандрика помогать солдатам, ведь первый дом обещали ему. Сын его Иван с Настей и матерью с утра ушли косить сено.
—Откуда казачок-то? — поинтересовался Бестужев.
—Из станицы Усть-Стрелочной, — рассказывал под поручик.— Интересный дед, столько знает старинных обычаев. Он ведь сюда, представляете, почти за триста верст, вез собственного домового. Но это что! Меня поразило другое. У него перед отъездом умер сосед, тоже старый казак, А у казака осталась дочь. Молодая девица. У Мандрики самого забот перед отъездом мно го, а он решил взять ее с собой. К счастью, у Манд рики есть сын — Иван. Так вот мы по дороге, прямо на плоту сыграли им свадьбу!
Бестужеву все больше нравился веселый, энерги ный подпоручик. А Козловский продолжал:
— А девица — молодец, певунья. На удивленье много знает народных песен. Говорят, ее отец, казак Пешков, совершенно неграмотный человек, сам сочинил песню о прошлогоднем походе. Жаль, она сейчас на покосе, а то бы мы попросили ее спеть. Так вот о свадь бе... Вижу я, что молодые тянутся друг к другу. Спать ложатся — она с бабкой, он — с отцом. Вот я и спро сил как-то утром Мандрику: «Слушай, казак, ты что им свадьбу не сыграешь?» А он отвечает: вот на место, мол, придем, дом построим — тогда.
Я ему на это: «Дело твое, но у меня солдаты — мо лодец к молодцу, как бы не остался твой Иван без не весты. Увезут...» Старик и правда забеспокоился, под ходит ко мне однажды и просит: «Так дозвольте, ваше благородие, свадьбу сыграть?» Мне все это интересно, говорю: «Дозволяю». Выделил я им четверть спирту. Бабка и невеста вместе с моим кашеваром приготови ли обед. Тут, к счастью, еще эвенк попался, ехал с рыбой. Мы у него рыбы выменяли. И свадьба получи лась на славу. Поднесли по чарке всем солдатам. Те рады стараться — песни заиграли. Представляете, Ми хаил Александрович, проплывают мимо зеленые бере га, угрюмые скалы, птицы над плотами носятся, вокруг ни жилья, ни человека, как в первый день творения, а мы свадьбу гуляем. Новоселов женим! И вот солда ты, никогда не ожидал я от них такой чуткости, когда пристали мы в ту ночь, можете себе представить, ни один не остался ночевать на плоту. Я замешкался, а
357
ко мне подходит один из дядек, этакий на вид угрю мый человек, и говорит: «Ваше благородие, пусть уж молодые на плоту ночуют, а мы на лужку шалаши со орудим».
На берегу, неподалеку от лодки Бестужева, линейцы под «Дубинушку» выкатывали бревна. Там же мо нотонно повизгивала пила. Медленно тянулись по те чению паромы с грузами.
—Замечательный край, — сказал Бестужев,— иногда на душе грусть, а посмотришь, как улыбается природа, и все проходит. Сколько я проплыл чудесных мест, а сколько еще впереди...
—Знаете, Михаил Александрович, — встрепенулся Козловский. — Я порой пытаюсь представить, что бу дет на Амуре через два-три десятка лег. Встанут мно голюдные села, появятся пашни, пойдут пароходы, как где-нибудь на Волге!
Подпоручику действительно не раз рисовались в грезах села и города по амурским берегам. И часто, всматриваясь в даль, он ждал: вот сейчас за скалой, за кривуном покажутся необычные строения, белока менные здания, но, как сказал ему однажды подпору чик Прещепенко, «за горой опять показывалась го ра»... И Козловский воспринимал это как огромную несправедливость. Нет, не должна земля лежать пу стой, нетронутой, никому не нужной. И он вновь смот рел вперед, ожидая и надеясь увидеть воочию то, что виделось его мысленному взору.
— Все это безусловно будет, — в задумчивости произнес Бестужев, — но, мне кажется, не скоро. Од ними забайкальскими казаками такой огромный край не заселишь. Сколько их казаков-то! Развитию нашей с вами Родины, и здесь на Амуре, и в других ее землях, мешает одно общее зло — крепостное состояние. Пока будет существовать позволение одному человеку иметь и называть другого своим крепостным, Россия будет тащиться, как эти неповоротливые плоты. Вдохнуть бурную жизнь в сей край могут только вольные коло нисты.
Козловский испуганно смотрел на своего собесед ника. Такая мысль еще ни разу не приходила ему в голову, и он не находил, что сказать. Возражать! Но что? Ведь и правда, одних забайкальских казаков не хватит, чтобы оживить эти безлюдные земли, которым
358
нет конца и края. Сюда бы хлебопашцев-крестьян, но все они собственность дворянского сословия, в том числе и его отца. А разве отец согласится отпустить своих мужиков на новые земли? Нет же.
Бестужев заметил смятение на лице молодого офицера и, улыбнувшись, сказал:
— Пока же давайте способствовать всем, чем можем, великому делу, начатому здесь, на Амуре.
Ни шатко ни валко тянутся баржи каравана мимо буйных трав прибрежных лугов: горы то попятятся от берега, то опять приблизятся, и тогда нависают над рекой омытые ливнями скалы. Амур то соберется в од но русло, то разобьется на несколько рукавов, а потом опять окружат его горы и сожмут бурлящее течение в один поток. И этот поток начинает метаться то вправо, то влево, образуя крутые излучины.
Начался июль. Накатывались грозы с короткими, но обильными ливнями. Отмывали прибрежные леса, сго няли с обнажившихся отмелей табуны птиц, смывали с песка иероглифы их следов. Но вскоре опять прогля дывало солнце, сушили крылышки зеленые мотылькиподенки, обсыпали баржи и домик на лодке Михаила Александровича. Он откидывал кошму, закрывавшую вход, выбирался на нос лодки и подолгу сидел с под зорной трубой или доставал потершуюся записную книжку и карандашом делал в ней короткие записи. Все о тех же баржах, севших на мель, о дождях и ту манах, о буйной растительности по берегам, медленно ползущих по течению плотах переселенцев, о барже с порохом, обсохшей на мели с командой солдат и мо лодым, как и Козловский, прапорщиком. Бестужев по мог им сняться, потеряв на это почти день, и теперь прапорщик боится уйти вперед, боится и отстать и тя нется за отрядом Бестужева, как нитка за иголкой.
Есть в этом путевом дневнике прелюбопытнейшее стихотворение, занявшее ровно четыре страницы. Его дали переписать Бестужеву еще на Шилке проезжав шие курьерами бывший лицеист Беклемишев и казачий офицер Буйвит.
С Федором Андреевичем Беклемишевым Михаил Александрович знаком с Селенгинска, с поры, когда Беклемишев был верхнеудинским исправником; Буйвита встречал не раз весной, готовя караван к сплаву. Встреча на Шилке обрадовала Михаила Александрови
359