Ах, в этом бренном мире
Итог всегда один...
Едва раскрылись сакуры бутоны —
И вот уже цветы
Устлали землю...
Л8 73
Рассвет разлуки
Близко, близко...
Петух не прокричал: «Пора!»
А слезы
Уж текут ...
№ 640
Вообще говоря, поэты «Кокинсю» (как женщины, так и мужчины) не умели да и не желали сдерживать слезы, единогласно признаваемые мерилом глубины чувств. Как тут не вспомнить о Хитомаро, который еще раздваивался между образом сдержанного мужа и чувствительного влюбленного. В разлуке с женой он сложил: «Считал себя//Я смелым мужем.//И вот — от слез//Промокли рукава...» (Манъёсю, № 135).
Переживание времени, как, впрочем, и вся эмоциональная
103
102
·к
жизнь аристократов, чрезвычайно лично. Во всяком всеобщем придворный Хэйзна находит свою индивидуальную поэтическую
усладу:
Не для меня Пришла осенняя пора. Но вот запел сверчок — И раньше всех Печально стало мне.
№ 186
Но только коллективные ценности могут иметь статус общезначимых. Прежние коллективные представления о сакральности императорской власти, например, если и не исчезают совсем, то находятся уже на периферии поэтического внимания аристократов. Аристократов занимала не прочность бытия, а его зыбкость. Установка на преходящесть становится определяющей в ценностной ориентации элиты японского общества. Отсюда — то значение, которое придавалось стихам в процессе социализации: версификации учили с детства, а человек, не знающий определенного набора поэтических текстов, подвергался остракизму. Стихосложение стало нормой этикета и, несмотря на определенную степень индивидуализации, представляло собой форму коллективного сознания. Так же, как и в «Манъёсю», в «Собрании старых и новых песен» есть стихи, сочиненные поэтом вместо кого-либо. Мужчина вполне мог написать любовное послание от имени женщины, в котором возлюбленный установленным этикетным способом обреченно упрекается в холодности чувств (№ 618).
Создание подобных стихов требует не личного опыта, а знакомства с каноническими образцами. Мы подозреваем, что аристократы умели радоваться, но эстетически-этикетный диктат хэйанского сообщества не позволял выражать свои эмоции менее элегическим образом.
Именно канонические образы придавали стихам «Кокинсю» общечеловеческий смысл — несмотря на довольно слабую разра ботанность словаря родовых понятий, имеющих отношение к человеку. Собственно говоря, японская поэзия не выработала понятий «человек»,
«люди». Более абстрактен словарь «природный»— в нем встречаются «цветы», «травы», «деревья», «птицы».
Высокий общественный статус поэтического сочинительства (но не сочинителей), соединенный с особенностями стиля жизни, привел к определенной «профессионализации» творчества (употребление термина «профессионализм» в данном контексте достаточно условно — стихи умели слагать все, и не существовало резкого отделения творца от аудитории, не было и поэтических школ, появление которых может служить достаточно чутким индикатором следующего шага к окончательной спецификации). Мы имеем здесь в виду не источник доходов, а побудительные мотивы к сочинительству. Японский дом того време-
104
ни не членился на комнаты внутренними перегородками. Вместо них использовались ширмы, которые полагалось украшать жи вописью и стихами. Стихи же очень часто писались на заказ. Заказчики, естественно, предпочитали наиболее искусных поэтов. Так вот — из восьмисот с небольшим произведений, вошедших в личный сборник Цураюки, более пятисот представляют собой надписи на ширмах. Вот, например, песня, сложенная Цураюки при виде ширмы, расписанной цветами:
Не блекнут краски... С тех пор
Как зацвели цветы, На свете этом — Всегда весна.
Кокинсю, № 931
}
Несмотря на столь жизнеутверждающее заявление Цураюки, общеностальгический лад «Кокинсю» не вызывает сомнений. В начале какого-либо явления или процесса аристократы обре ченно предвидели его окончание. Несколько позже эсхатологи-з
ческие представления, связываемые с упадком учения Будды, о овладевают самыми широкими слоями населения. Художествен- ·- ное осмысление действительности с неизбежностью утрирует ее, пророчески приоткрывая заиавес, за которым покоится будущее. Эмоциональная эсхатологичность явилась предтечей теорий гло-л бальной эсхатологии, разработанной позднее в трудах историз, ков и буддийских богословов. (-
Несмотря на всю утонченность японской придворной поэзии, р она сумела сохранить в себе одну важнейшую особенность, кото- )- рая роднит ее с фольклором. И здесь логика повествования возвращает нас почти на два века назад, а именно в 712 г. 1- Интерес наш вызван предисловием к мифологическо-летопис- г- ному своду «Кодзики», история создания которого была рас-е- смотрена в первой главе. Напомним наш основной вывод: со- 1- циальная группа легализует произведение не по прочтении, ш а лишь выслушав его. Только так оно получало статус обще- >й значимого. >
Придворная поэзия наследует эту традицию, осмысляя ее, т> однако, как факт эстетический. Авторитетнейший теоретик 5, японской поэзии Фудзивара Тэйка (1162—1241) утверждал, что хорошим поэтом можно стать лишь в результате длительной о- ПОДГОТОВ1КИ. Однако, несмотря на то что значительная часть е- стихов порождалась на поэтических турнирах, тема которых т- бывала известна заранее, Тэйка категорически предупреждает а- против использования домашних заготовок — ибо истинная поэ-й- зия возможна лишь как экспромт [Идзуцу, 1981, с. 93], и непре менно обнародованный — добавим'мы от себя. ко
Проблема соотношения между оригиналом произведения и ли его «копией» достаточно актуальна и для современности. В рус-ю, ской культуре она получила особую значимость в первые деся- >е- тилетия XX в. Однако это соотношение, понимаемое в япон-
107 105
1
ской традиционной культуре как «устное — письменное», в соответствии с общими установками европейской культуры приняло в России и форму «рукописное — печатное» [Чудакова, 1986, с. 105—124]; см. также энергичное высказывание В. В. Розанова: «В противоположность этому смятению перед рукописью (чтением ее), к печатному я был совершенно равнодушен, что бы там ни было сказано, хорошо, дурно, позорно, смешно; сколько бы ни ругали, впечатление — „точно это не меня вовсе, а другого ругают"» [Розанов, 1913].
И еще одно обстоятельство, сближающее хэйанскую японоязычную поэзию с фольклором,— каноничность и жесткие правила бытования танка в значительной степени уничтожали личность творца. Судьба поэта в антологической поэзии решительно отсутствует.
Только при таких условиях могли получить широкое распространение поэтические турниры, состязались в которых не отдельные поэты, а две команды — «левых» и «правых». С другой стороны, поэзия в японской художественной традиции индивидуализируется достаточно рано, постепенно становясь неотъемлемой принадлежностью породившей ее личности и одновременно формируя ее саму. Песни «Кодзики» и «Нихон секи» всегда являются эквивалентом прямой речи и воспринимаются как личностное откровение, основным же предназначением прозы в этих памятниках является не душевно-экспрессивная, а повествовательная функция. Таким образом, исторические корни поэзии, которые нам дано проследить, изначально несут в себе семя лирического начала и связаны с выделением личности из коллектива *.
Тем не менее генетическая связанность поэзии с коллективными формами сознания позволила культуре выработать достаточное количество разного рода ограничений на формы бытования поэзии, что в очень значительной степени сужало возможности личностного проявления с помощью поэтических средств. Одной из основных социально-культурных функций поэзии стала выработка коллективного