96
Если стихи «Манъёсю» бесхитростно сводят ситуацию к привычному мотиву разлученных влюбленных, то авторы «Кайфусо» следуют континентальным образцам, щедро уснащая поэзию мифологическолегендарной образностью.
Любовная тоска, не опосредованная пространством, вызывает у поэтов «Манъёсю» удивление:
И в сердце даже
Я не думала, любимый,
Что будет так мучительна тоска,
Хотя ни горы, ни река
Не разлучают нас с тобою.
№ 601
Перевод А. Е. Глускиной
Пространственно-материальная метафора дороги универсальна. И смерть людей — вечная разлука — также описывается с ее помощью:
Если б знал я,
Где лежит тот путь, По которому уйдешь ты от меня,— Я заранее заставы бы воздвиг, Чтобы только удержать тебя!
№468. Перевод А. Е. Глускиной
В«Манъёсю» уже проглядывает ощущение жизни не столько как встречи, сколько как прощания. И мотив разлуки начинает органично переходить в мотив непрочности мира: если жизнь есть движение, расставания с миром не избежать.
Впоследствии острое осознание преходящести бытия станет одним из основных в японской поэзии. Обычно это объясняют влиянием буддизма.
Однако, как нам представляется, иноземные идеи, не имеющие основания в национальных устоях мировосприятия, обречены лишь на мимолетное любопытство. Наканиси Су-суму справедливо возводит истоки мотива бренности в литературе к этиологическому мифологическому рассказу, объясняющему недолговечность человеческой жизни (миф о Ко-но-хана- но-сакуя-химэ) [Наканиси, 1972, с. 39—52].
Буддизм, возможно, и оказал определенное влияние на об щеностальгический лад мировосприятия японцев, но они перевели мировоззрение буддизма в эмоционально-чувственную сферу [Камэи, 1974, с. 50], продемонстрировав еще раз живучесть традиционных парадигм повествовательного, «сюжетного», динамического освоения действительности.
Помыслы поэтов «Манъёсю» были устремлены в основном к любви и природе. Но вот в песне Якамоти мы, пожалуй, впервые в японской поэзии встречаем определение предназначения литератора. В оде, воспевающей гору Татияма, Якамоти пишет, что ведет рассказ о ней для людей, никогда Татияму не видевших. По убеждению Якамоти, они должны приходить в восторг, лишь только услышав название горы (№ 4000).
97
7 Зак. 494
Значение этого события в духовной биографии японского народа трудно переоценить — впервые творчество обращено не на внешний мир, а само на себя. Только та область мыслительной деятельности, которая способна определить свое содержащие и предназначение, обладает энергетическим потенциалом для дальнейшего развития через осознанное конструирование канона и собственного языка описания. Поэтика поэзии стала в ближайшем историческом будущем одной из основных тем, над которыми серьезно задумывались средневековые японские мыслители.
Так поэзия усилиями Якамоти надолго определяет свое место в жизни. Ее задача понимается прежде всего как передача эстетической информации во времени и пространстве. Поэзия постепенно
десакрализуется. Но до современной литературы еще лежит долгий путь: в ней начисто отсутствует авторский вымысел, осознаваемый, как таковой.
В данном случае мы говорим только о тенденции. Сам же Якамоти еще не порывает окончательно с поэзией заклинатель-ной. В этом нас убеждает песня, написанная им по случаю засухи. Кончается она так:
О, средь распростертых гор Из лощины вдалеке Показавшаяся нам Туча белая, спеши. Поднимись, покинь дворец Властелина вод морских, Затяни небесный свод, Ниспошли на землю дождь! № 4122, Перевод А. Е. Глускиной
Впоэзии современной подобное запанибратское обращение к природе
—не более чем литературный прием, но во времена Якамоти еще не была утрачена вера в магическую действенность Слова. Но все-таки мысль о миссии поэта как передатчика эстетической информации не случайность и не оговорка. По меньшей мере еще два раза мы встречаемся в стихах Якамоти с ее парафразом (№ 4040, 4207).
Втворчестве Якамоти проглядывается и еще одна черта, позволяющая говорить о его отходе от традиционного стихосложения и несколько сближающая его с «профессиональными» поэтами. Несмотря на общую тенденцию «ситуативное™» порождения текста в японской поэзии, у Якамоти есть несколько песен (№№ 4098, 4120, 4163, 4156, 4266), «сложенных заранее», когда порождение текста и его предполагаемая трансляция разделены во времени — явление само собой разумеющееся в китайской прозе и поэзии этого времени. Любопытно, однако, что в отличие от современных авторов для Якамоти большее значение имеет трансляция текста — как это бывает при исполнении фольклора. Получив новое назначение, Якамоти сложил две песни (№№ 4248, 4249), в которых он выражает печаль
98
расставания со своим другом — судьей Кумэ Хиронава. Тот находился в отъезде, и поэтому стихи были посланы ему позже— в 4-ый день 8-ой луны. Итак, мы знаем дату назначения на должность и день отправления стихов — но нам неизвестно время их написания. Письменная трансляция
текста сменила устную — но сохранилась установка на ее первостепенную важность.
При сочинении стихов, «сложенных заранее», мы встречаемся с запланированным актом творчества, а не с мгновенным откликомимпровизацией. Но эта линия развития поэзии если и не была впоследствии предана полному забвению, то уж, во всяком случае, подвергалась скептическому осуждению. Логика творчества внутри замкнутой группы, которую мы назвали псевдофольклорной, оказалась доминирующей. Чиновничье-аристо-кратическую среду мы определили как псевдофольклорную группу потому, что, с одной стороны, каждый ее участник являлся одновременно и поэтом и слушателем, т. е. отсутствовало четкое подразделение на творца и аудиторию, а с другой — в ней господствовала установка на персональное творчество.
Якамоти, несомненно,— самый яркий представитель переходного периода. Над ним, человеком тихим и чиновным, культивировавшим любовные эмоции, дружеские пирушки и прогулки, все еще тяготеют прежние представления о том, каким подобает быть «настоящему мужчине». И он слагает «Песню мечты о воинской славе», в которой, обращаясь к родителям, рисует автопортрет в образе воина, вооруженного луком и мечом, смело преодолевающего горы, чтобы его имя восторженно повторяли потомки (№ 4164).
Стихи «Кокинсю» совсем иные, нежели «Манъёсю».
Сливовый цвет
Покрылся снегом.
Цветов не видно,
Но лишь вдохните аромат —
Узнаете о них.
Кокинсю, № 335
Эти стихи о сливе в снегу, принадлежащие кисти Оно Така-мура, не
могли быть написаны поэтом прошлого. Ему было недостаточно ощутить аромат цветов — лишь увидев их, он мог сочинить стихотворение. А поэты «Кокинсю» свободно оперируют звуками и запахами, органично вплетающимися теперь в картину мира.
Расписная ширма, для которой поэты «Кокинсю» сочиняют стихотворные подписи, становится для них такой же художественной реальностью, как и сама жизнь. Для поэта же времени «Манъёсю» источником вдохновения мог послужить только «реальный» пейзаж. Критерием при описании отношений между людьми становится достоверность не визуальная, а психологическая. Дама в ответ на послание кавалера, увидевшего ее настолько мимолетно, что он не может решить, явилась ли она