Что же касается каждой отдельно взятой эпохи, то запас текстовой энергии является величиной более или менее постоянной, и ее дробление неминуемо сказывается на всех жанрах словесности. Позволительно, как нам кажется, было бы уподобить культуру человеческому лицу: его черты будут соотнесены с накопленной и удерживаемой коллективной памятью информацией, в то время как информация приращиваемая будет находить выражение в постоянно меняющейся мимике.
Ута-моногатари (повесть о стихах)
Один из возможных вариантов развития художественной прозы заключается в ее эмансипации от японоязычной поэзии. Это отпочкование совершается постепенно и плавно, отнюдь не отменяя социальной и эстетической значимости самой поэзии. Самовозрастание прозы в X в. хорошо видно на примере второй императорской антологии «Госэн кокин вакасю» («Второе
ПО
собрание старых и новых песен», далее «Госэнсю», 951 г.), составление которой сопровождалось учреждением Отдела по собиранию вака. По сравнению с «Кокинсю» в «Госэнсю» прозаические вступления к стихам имеют явную тенденцию к расширению. Потребность в развитии повествовательности на родном языке находит свое выражение в физическом увеличении прозаического сопровождения стиха. Важность вака в японской культуре, а также несамодостаточность японоязычной поэзии вызывают необходимость создания подробной «биографии» сти хотворения, т. е. описания условий его создания и функционирования.
Синкретическое прозаическо-поэтическое сцепление, где проза уже не является сугубо подчиненным элементом, носит в японском литературоведении название «ута-моногатари» («песня-повесть», или же «повесть о стихах»). Непосредственным литературным прототипом утамоногатари является организация текстового пространства, свойственная поэтическим антологиям и личным сборникам: проза (котобагаки, хасигаки) + стихотворение + проза («сатю», «левое примечание», в котором содержится информация, выходящая за пределы имеющей
отношение к собственно стихотворению,— скажем, о событии, случившемся в год написания стихотворения). Полная форма таких взаимоотношений между стихом и прозой встречается в антологиях и сборниках достаточно редко. В ута-моногатари она становится правилом. Хотя проза в поэтических сочинениях и в «повестях» имеет целый ряд качественных отличий, это не дает убедительных оснований для отрицания их преемственности, как это иногда считается (см. [Ямато, 1982, с. 91—93; Сакакура,
1953]).
От X в. дошло два основных произведения жанра «ута-мо ногатари»—«Исэ-моногатари» («Повесть из Исэ», текст [Исэ, 1957], переводы [Исэ, 1968, Исэ, 1979]) и «Ямато моногатари» («Повесть из Ямато», текст [Ямато, 1957], переводы [Ямато, 1980, Ямато, 1982]).
Следует отметить, что термин «ута-моногатари» появился только в новое время, так что оперирование им носит условный характер, не вполне отражающий литературное сознание эпохи, не склонной к высокой степени дифференциации по отношению к прозе (средневековые японцы выделяли в прозе только «повесть» и «дневник»). Об этом свидетельствует как отсутствие специальных трактатов, посвященных прозе, так и разнобой в названиях, вторая часть которых обычно указывает на жанровую принадлежность,— одно и то же произведение может называться в средневековых источниках и моногатари — «по вестью», « никки — «дневником» (примеры такого смешения см. [Майнер, 1969, с. 14—15]).
И дело здесь, думается, не только в нечеткости содержательных ориентиров для определения жанра произведения. Сама форма порождения и бытования произведения характеризова-
111
лась определенной двойственностью. С одной стороны, нельзя не заметить возрастания доли письменной культуры в прозе, с другой — она явственно несет в себе и традицию устную. «Моногатари» можно условно
перевести как «устный рассказ», «ник-ки» означает «поденная запись». Определение качественного своеобразия такой словесности зависит от точки зрения на нее. Вообще говоря, построение хронологическогенетической модели художественной прозы X—XI вв. вряд ли возможно. И не только ввиду принципиальной невозможности точного датирования большинства произведений, но и потому, что те или иные направления развития прозы развертывались практически синхронно. Таким образом, жанровый подход (несмотря на существенные ограничения применительно к словесности этого времени) является вполне оправданным. Сочинения, относимые к классу ута-моногатари, также имеют ряд объективных особенностей, которые позволяют говорить о разумности такого выделения.
Оба памятника — «Исэ-моногатари» и «Ямато-моногата-ри»— написаны на японском языке и представляют собой последовательность эпизодов (143 и 173 согласно используемым нами стандартным изданиям).
Выделяемый исследователями отдельный «эпизод» представляет собой основную структуроформирующую единицу «повести о стихах». Главная тема каждого эпизода — воссоздание обстоятельств порождения вака. Одним из основных является обстоятельство места действия — локализация места порождения вака. В обостренном внимании к «географическому» фактору следует, возможно, искать разгадку названий «Исэ» и «Яма-то», не могущих считаться в настоящее время адекватно ин терпретированными.
Относительно обоих памятников следует отметить отсутствие авторства и сильные различия имеющихся списков, касающиеся не только текстуальных разночтений, возникающих при копировании (см. об этом [Горегляд, 1975, с. 42—51]), но и компоновки эпизодов. Если стихи сознание эпохи почитало достойными авторской атрибуции, то вопрос об авторстве прозы, видимо, не занимал современников. Поэтому имеющие долгую исследовательскую историю попытки авторской атрибуции (см., например, (Ямато, 1957, с. 213—214]) следует признать обреченными на неудачу: ута-моногатари представляет собой продукт квазифольклорного творчества (в том смысле, в каком употребляется нами этот термин в
разделе «Поэзия»).
Сочиненность произведения отнюдь не была достоинством в глазах читателей ута-моногатари. Использование источников прошлого и рассказов очевидцев, ссылки на которые во множестве встречаются в тексте «повестей», придавали им авторитетность. В этом смысле и исторические хроники, и сборники буддийских преданий (см. раздел «Религия»), и поэтические антологии, и «повести о стихах» были построениями одного
112
порядка, мозаичиость и антологичность которых являлись неотъемлемым их свойством. Пока части сочинения беспрепятственно дрейфуют из одного произведения в другое, нельзя, разумеется, говорить об «авторском» творчестве, ибо такой «автор» лишен прав на будущее своего «сочинения», теряющего прежние и обретающего новые коннотации в зависимости от окружения, в которое оно попадает. Произведения квазифольклорного творчества аристократов Хэйана напоминают словарь естественного языка: смысл его элементов зависит от воли пользователя, строящего текст в соответствии с собственными задачами. Лишь в таком контексте «авторство» (как искусство комбинаторики) имеет смысл в применении к ута-моногатари.
Впечатляет также и свобода обращения с эпизодами текста, делающего его открытым и малоканонизированным, что являет собой разительный контраст в сопоставлении со структурой поэтической антологии, где каждое стихотворение занимает строго определенное место.
В ута-моногатари последовательность составляющих повествование эпизодов уже не подчиняется внешней-временной шкале (будь то хронология правителей — летопись, или же сезонный ритм природы — поэзия). Сцепление эпизодов обеспечивается другими средствами (в «Ямато-моногатари»— ассоциациями с предыдущим эпизодом по одному или нескольким нижеуказанным признакам: герой, время, место повествования, сюжет, содержание песни [Ямато, 1957, с. 213—214]). Речь идет, таким образом, о начальной стадии вырабатывания концепции само
достаточного, сугубо внутреннего времени художественного про изведения, независимого от времени внешнего. Иерархия приемов сцепления эпизодов не может считаться при этом установленной окончательно — на первый план выступают то один, то другой. В утамоногатари не произошло также еще подчинения повествования его героям, ибо они важны не сами по себе, но только как носители поэтического смысла.
Несоответствие фабульного времени реально-историческому просматривается и на уровне отдельных эпизодов.. «Такого рода манипуляции с сюжетным временем означают уже довольно высокую степень развития повествовательности» [Ямато, 1982, с. 91]. Принципиальная антиисторичность повествования «Исэ-моногатари» обеспечивается, в частности, почти сказочным зачином каждого эпизода
— «в давние времена», лишающего событие его хронологической локализации и снимающего с автора ответственность за достоверность. Проза ута-моногатари, непосредственно восходящая к предисловиям к стихам, лишенным сюжетности, обретает ее, все менее нуждаясь в поэтических подпорках: стихотворение зачастую становится декоратив ным элементом сюжета.
Было бы неверным, разумеется, говорить о полной свободе построения композиции. Так, «Ямато-моногатари» начинается с нескольких эпизодов, посвященных императору Уда, что яв-
8 Зак. 494 Иг
ляется обычным отражением социальной стратификации в ху дожественном тексте. Тем не менее существенные различия в композиции имеющихся списков ута-моногатари свидетельствуют скорее о возможностях альтернативного построения, чем о канонической детерминированности.
Поэтический текст в ута-моногатари обладает определенной каноничностью: множество соответствий с «Кокинсю» и личными сборниками доказывает, что авторы «Исэ» и «Ямато» не сочиняли стихов сами. Стихи являются для них текстовой данностью культуры.