влияние на сознание людей, которые в действительности не могут нас слы шать.
Вряд ли возможно полностью освободиться от чар культуры, которой занимаешься, но положение западных исследователей в этом отношении априорно благоприятнее (при условии, разумеется, что они отдают себе отчет в своей зависимости от ценностных установок собственной культуры).
При подведении итогов исследования в «Заключении» мы постарались не ограничиваться тезисным изложением того, что уже известно читателю из текста книги. Исходя из убеждения, что каждый народ заслуживает той литературы и словесности, которую он имеет, мы попытались показать, что текст, даже древний, является образованием, до определенной степени изоморфным национальной психологии современного этноса, и, как таковой, участвует в процессе социализации человека, а значит, и самореализации этноса.
Познание чужой культуры имеет смысл, далеко выходящий за пределы узкоакадемических задач. Изучая чужую культуру, мы изучаем и культуру свою. В этом, быть может, и состоит главный смысл подобных исследований для изучающей культуры. Познание чужой культуры с неизбежностью создает ситуацию межкультурного диалога, в котором выясняются сущностные характеристики не только изучаемой, но и изучающей культуры. Так обеспечивается понимание их различий и сходств. А поскольку при честном и трезвом сопоставлении сходств оказывается всегда больше, то сам процесс исследования приобретает общегуманистический смысл, обеспечивая встречный Дрейф народов и их культур.
В заключение считаем долгом сказать, что своим исследо-
13
ИСТОРИЯ. НАЧАЛО
ванием мы хотели прежде всего привлечь внимание к некоторым
новым для японистики проблемам и не надеялись на их окончательное разрешение. Выводы работы и ее методы будут, несомненно, уточняться и дополняться. Но, как заметил монах и мыслитель Кэнко-хоси, «когда что-либо не закончено и так оставлено,— это вызывает ощущение долговечности жизни... В буддийских и иных сочинениях, написанных древними мудре цами, тоже очень много недостающих глав и разделов» [Кэнко, 1988, с. 352].
Прежде всего должно сказать о том, что мы понимаем под «историей» относительно того места и того времени, о которых пойдет речь в этой главе.
Для
историографии
достаточно
характерен «реалистический» подход, заключающийся в выделении «достоверной» и «недостоверной» информации, содержащейся в источниках. И
такой подход вполне оправдан (применительно к японскому материалу см., например, [Деопик, СимоноваГудзенко, 1986]). Но наша задача состоит в другом: в исследовании представлений об истории в интересующее нас время. Название главы поэтому до статочно условно —-мы исследуем не столько факты реальности, сколько факты сознания, осмысляющие эту реальность. Главным объектом нашего изучения является текст. Поэтому сам текст и представляет
собой главную реальность как исторического раздела, так и книги в целом.
Следует заметить, что в коллективном сознании укореняется не столько факт, сколько его отражение. В этом смысле отражение факта имеет не меньшие, а может быть, и большие возможности для влияния на последующее развитие событий (в том числе и отдаленных), нежели сам факт. Мы понимаем «историю» в том значении, в каком она понималась самими творца ми письменной истории. И здесь,
пожалуй, вряд ли возможны разночтения: под историей они разумели все то бывшее, что имело значение для коллектива. История в данном случае — это коллективное прошлое, в которое входит и миф, и предание, и более «достоверные» события недавнего времени. И если для современного массового сознания большее значение имеет недавнее прошлое, то для традиционного общества именно «события» далекой древности обладают особой авторитетностью и объяснительной