Материал: Mescheryakov_A_N_Drevnyaya_Yaponia_1417_kultura_i_text

силой.

К японской исторической традиции вполне применимо опре деление «островная»: географическая отдаленность от континента формировала тип сознания, более склонного обращаться к истории собственной страны, нежели представлять ее в качестве части истории мировой или региональной (страны, о которых японцы располагали более или менее достоверными сведениями, ограничивались Кореей и Китаем). Японцам были чужды попыт-

15

ки создания «всеобщих историй» на манер средневековых европейских хроник, переживавших далекое прошлое в качестве общей священной истории, в связи с чем история современная и будущая также рассматривались как имеющие общее предназначение (мы не говорим уже о «всеобщих» античных историях, первая из которых датируется по крайней мере IV в. до н. э. [Барг, 1987, с. 68]).

Японских историков интересовали прежде всего события, случившиеся дома. Это отнюдь не означает, что они не имели представления об устройстве жизни на материке. Нет, японцы были любознательны и усиленно перенимали многое из того, что казалось им полезным. Тем не менее интерес к материалу определялся возможностью заимствований, а исторический опыт Кореи и Китая мало становился поначалу предметом описания и рефлексии.

Первые известные нам достоверные нарративные сочинения («Кодзики»—712 г., «Нихон секи»—720 г.) представляют собой мифологическо-летописные своды. Тексты эти освящены авторитетом государства и одновременно освящают его. Будучи составлены людьми, чьи имена известны нам, они выражают общезначимые государственные ценности.

Важнейшей особенностью сводов является совпадение субъекта и объекта описания. Собственно говоря, подобная нерасчлененность, включенность «автора» в объект изображения не есть черта, свойственная именно историческому описанию, а представляет собой

признак, характеризующий начало времени порождения письменных текстов, когда индивидуального творчества в современном понимании этого термина еще не существует. Вот почему эти тексты — всегда продукт коллективного творчества не только в историографии, но и в других областях (жанрах) письменного творчества.

История понималась прежде всего как прошлое государства (персонифицирующееся в истории правящего, а также других могущественных родов). Иными словами: государство создает свою автобиографию. Одновременно ведется интенсивная работа над юридической основой государственности. Точно так же, как и в исторических сводах, предметом изображения сводов законодательных является государство.

Однако по сравнению с историческими сочинениями памятники правовой мысли обладают целым рядом жанрово-содержа-тельных особенностей. Их интересует не диахронность, а синхронность, они описывают не то, что было, а чему надлежит быть, т. е. фиксируют не реально происшедшие события, а их идеальную структуру, автоматизируя реакции государства на социально-экологические изменения путем введения однозначных правил функционирования государства. Летописи, таким образом, формируют представления о прошлом, а правовые тексты— о панхронистическом настоящем. И если летописи можно уподобить автобиографии государства, то законы — автопортре-16

ту Одной из его особенностей является предельная обобщенность: японское законодательство — документ достаточно близкий (по структуре, содержанию и формулированию) по отношению к законодательству Китая, представлявшему собой в силу его высокоразвитой структуры централизованного управления подражательную модель для всех государств Дальнего Востока.

В связи с такой близостью законодательств различных стран возникает вполне естественный вопрос о соотношении законодательства и реалий жизни.

Первым из дошедших до нас сводом законов является «Тай-хо рицурё», составленный в 700 г. (тексты памятников правовой мысли см. [Рицурё, 1976], перевод «Тайхо рицурё» на русский язык [Тайхорё, 1985]). В составлении кодекса приняли участие девятнадцать человек. В основу законодательства был положен не сохранившийся кодекс «Киёмихарарё». Текст «Тайхо рицурё» также почти не сохранился, и он лишь частично восстанавливается по позднейшим комментариям и записям хроники «Секу нихонги». Следующий кодекс — «Ёро рицурё» — был обнародован в 757 г. Отличия его от «Тайхо рицурё» незначительны, как то обнаруживается при сравнении сохранившихся фрагментов. В целом же сохранность «Ёро рицурё» намного выше — восстановить удается большую часть текста.

«Ёро рицурё», равно как и «Тайхо рицурё», состоит из двух основных разделов — «рицу» и «рё» («Тайхо» и «Ёро» обозначают соответствующие годам обнародования девизы правлений). «Рицу» (кит. «люй») представляет собой уголовный кодекс, а «рё» (кит. «лин») — установления относительно государственно-бюрократического устройства и системы землепользования («гражданский кодекс»). Такая структура повторяет строение китайских законодательств (см. о них

[Кычанов, 1986]).

Статьи уголовного права почти полностью утеряны. Исключается также их реконструкция по более поздним источникам. С другой стороны, как показал текстологический анализ, сохранившиеся статьи «рицу» практически не отличаются от танского законодательства [Рицурё, 1976, с. 744]. Что касается «рё», то восстанавливается (хотя и не полностью) именно эта часть «Тайхо рицурё» и практически целиком — в «Ёро рицурё».

Исходя из такой сохранности дошедших до нас источников, некоторые японские историки выдвинули чрезвычайно интересное, на наш взгляд, предположение о неравнозначной ценности «рицу» и «рё» в нарской Японии (Нара была столицей страны с 710 по 784 г.). Если организация централизованного бюрократического аппарата действительно строилась в соответствии с танскими образцами (хотя в нее и было внесено Немало изменений, призванных обеспечить преемственность по отношению к

традиционной структуре власти), то применение китайского уголовного права столкнулось со значительными трудностями, ибо стадиально не соответствовало морально-этическим устоям

17

2 Зак. 494

тогдашнего японского общества, продолжавшего жить в соответствии с нормами обычного права [Хаякава, 1974, с. 126— 131].

Вряд ли можно говорить о каких-либо систематических попытках его кодификации. Характерной чертой этих норм (склонных принимать форму табуаций) является их вплетенность в «историческое» повествование о прошлом, т. е. ссылка на прецедент, как то происходит, скажем, с «небесными преступлениями», совершаемыми мифологическим трикстером Сусаноо, о которых рассказывается в мифологическолетописных сводах (о преступлениях «небесных» и «земных», ставящих под угрозу хозяйственную, социальную и ритуальную жизнь общины, см. [Энгисики, 1970, с. 2—3]). Высказывается также вполне обоснованное предположение, что более ранние, не сохранившиеся японские законодательства состояли только из статей гражданского права [Рицурё, 1976, с. 745—746].