46 несколько десятков семейств. Можно предположить, что общее число войска
Карачая было значительным и вооружённым огнестрельным оружием. Всеобщая мобилизация в строгих военных традициях Карачая вписывалась в спланированный со стороны Крымского ханства поход в Пятигорье. Совместное выступление крымского и карачаевского войска преследовало цель остановить российские войска на Верхней Куме, где смыкались границы земель Крымского ханства и Карачая. И такой поход действительно состоялся осенью 1770 г., и ему предшествовали следующие события.
Летом войска Медема стояли в Пятигорье, а кубанские жители уходили под натиском калмыков «искать убежища в ущельях, в гористых и лесистых местах», откуда их «выжить не можно». Поэтому, когда в начале июля российские войска во главе с Эмеген Убашой прошли по Кубани до города Копыла у её устья, то «нигде неприятельских войск, ни их жилищ не нашли»42. В начале августа калмыцкая конница и артиллерийская команда полковника Кишенского самовольно предприняли набег в Закубанье и ограбили ногайцев между Кубанью и Лабой.
Последствием этого несогласованного с Медемом нападения на мирных закубанцев стало то, что кубанский сераскир собрал трёхтысячное войско для ответного нападения и возврата скота. На Калаусе срочно выставили охрану из 300 казаков и 1000 калмыков, но татарское войско направилось на р. Подкумок, к лагерю Медема, который в это время готовился к выступлению против Крымского ханства совместно с калмыцким войском. Однако из-за конфликта Медема с Убашой выступление не состоялось: 31 августа калмыцкий хан увёл войско к своим улусам под Астрахань43.
Не дождавшись калмыков, Медем приказал казакам отступить к Бештовым горам (Пятигорье), а сам возвратился в Кизляр за подкреплением. Важнейшего рапорта Медема о разрыве с калмыками, в архивах, по словам А. Берже, «не нашлось». Сообщается только, что «истинная причина сего происшествия есть охлаждение наместника Калмыцкого Убаши к генералу Медему»44. Но причина «охлаждения» была далеко не личного, естественно,
46
47 свойства, а имела непосредственное отношение к методам ведения военных
действий. Грабительская вылазка калмыков обернулась срывом спланированного военного похода, более того, крымские подданные стали собираться для нападения на корпус. В этот момент калмыки покинули российские войска, и Медему пришлось ждать помощи из Кизляра. Очевидно, генерал не простил Убаше провоцирования крупных неприятельских сил, но было ещё одно обстоятельство, которое, видимо, знал только он.
По сведениям Буткова, «к негодованию Медема, движение калмыков воспрепятствовало за Кубанью Казы-Гирея-Салтана, родственника ханов крымских, который к тому был склонен и на которого калмыки сделали нашествие»45. Другими словами, калмыки напали на кубанского сераскира, тайного союзника России. Казы-Гирей, внук хана Девлет-Гирея, был «склонен» к российскому подданству, и ещё в 1751 г. тайно просил российский двор дать ему убежище в Астрахани, но ему отказали по той причине, что иметь союзника в лице кубанского сераскира в период войны было намного предпочтительнее, чем поселить его у себя в тылу. Казы-Гирей во время войны 1768-1774 гг. даже «склонялся ко вступлению в российское подданство; что, однако, не исполнилось»46.
Перспектива получить в российское подданства кубанцев с пророссийским сераскиром рухнула, так как из-за калмыцкого погрома кубанские народы восстали против России, а их войско просто обязаны были возглавить сыновья Казы-Гирея. Хотя его самого Екатерина II характеризовала «никогда явным к империи Нашей противником во всю, издавна продолжающуюся, его на Кубани бытность»47.
Тем не менее в начале 1770 г. трёхтысячное войско кубанского сераскира из ногайцев-мансуровцев, бесленеевцев, темиргоевцев и др., выйдя из низовий Кубани и Лабы, направилось к Куме. Войска «прогнали неприятеля, но по причине гористых и лесистых местоположений не могли сделать большого вреда»48. По утверждению Медема, неприятельских сил было не 3, а 6 тысяч
47
48 человек, но в его рапорте не указывается, кто же так существенно увеличил
численность кубанского войска в верховьях Кумы.
Известна странная отписка Медема, что он от лазутчика узнал, будто к крымскому войску шло «подкрепление из Кабарды», и решил выступить на него первым из своего лагеря в Бештовых горах49. Но к осени 1770 г. кабардинцы уже были возвращены на Баксан, а солтанаульцы и алтыкесеки покорны. Остаются только жители «гористых и лесистых» мест – карачаевцы. Очевидно, что самостоятельно они не могли инициировать сражение с российскими войсками и провоцировать своё истребление, но могли соединиться с войском Крымского ханства. Для Медема же любой народ, не подвластный Крымскому ханству, представлялся «Кабардой».
4 октября майор Фромгольт с командой из 234 человек отправился в разведку и обнаружил неприятеля за речкой Кагагукцы, ему на помощь прибыл Медем с артиллерией. Потом в рапорте он писал, что «в сражении и на погоне татар побито очень много», правда, ни один из них в плен не попал
иубитых не видели. Фромгольт ездил за ними в погоню, но не догнал и к вечеру возвратился в лагерь. О том, что же случилось в войске кубанского сераскира, и почему они не выступили 4 октября со всей своей силой в 6 тыс. человек, Медем узнал 6 октября от лазутчика.
Войско под предводительством Мансура Келеметова и сыновей КазыГирея собиралось напасть на русский лагерь и угнать табуны, но темиргоевцы
ибесленеевцы, численностью 2700 человек, не подчинившись МансуруМурзе, отделились от общего войска и ночью поехали к Бештовым горам, чтобы напасть на лагерь рано утром. В результате несогласованности остальные не смогли найти их и остановились на левобережье Кумы. Узнав, что передовой отряд разбит русскими, 5 октября всё войско ушло обратно за Кубань50 .
Итак, в осенних событиях на Куме российским войскам противостояли не просто местные жители, а военные силы Крымского ханства. Поэтому состояли они из представителей подвластных хану народов: кубанских
48
49 ногайцев, бесленеевцев, темиргоевцев и др. В войске отсутствовали
кабардинцы, алтыкесеки и солтанаульцы, перешедшие в российское подданство. Карачаевцы, не являющиеся подданными хана, участвовали в этом сражении как союзники татар, чтобы защищать границы своей территории. Это подтверждает всеобщая мобилизация в Карачае и неожиданное увеличение крымского войска в верховьях Кумы.
Участие карачаевцев в сборе против Медема объясняет ту лёгкость, с какой крымское войско скрылось от преследования Фромгольта после поражения. Ведь бежали они на Кубань не по обычным плоскостным путям, а через места «гористые и лесистые», куда могли их привести и дать временное убежище только сами карачаевцы. Может быть, ненайденный рапорт Медема о сражении в 1770 г. и сохранился, но, очевидно, упоминание непокорных народов между Кумой и Кубанью не входило в общую концепцию Екатерины II относительно прилегающей к Кабарде территории. Поэтому военная помощь крымскому войску, оказанная между верховьями Кумы и Кубани, обозначена как «подкрепление из Кабарды», хотя кабардинцев в войске не оказалось. Они уже были на Баксане, и было бы нелогично выступать против них из лагеря в Бештовых горах ( р. Подкумок) в сторону Кумы.
Архивные материалы периода до присоединения Крымского ханства к России в 1783 г., крайне скудны в отношении горских народов, не входивших в состав этого ханства. А так как интерес правительства к народам Северного Кавказа, граничащих с Кабардой, ограничивался на этом этапе возможным их присоединением к Кабардинскому приставству, то эти сведения не только скудны, но и тенденциозны. Российские власти предпринимали действия, направленные на расширение Кабардинского приставства, так как вхождение Кабарды в состав России не зависело от итогов войны с Османской империей. Хотя до её окончания Екатерина II заверяла турецкое правительство, что «границы от Кабарды чрез кубанские степи до Азовского уезда имеют остаться в том же состоянии, в каком были до войны»51.
49
50
Стремление Екатерины II видеть малочисленные народы подвластными Кабарде отражала не только военная ведомственная переписка, но и записки первых исследователей, посланных ею на Кавказ для изучения региона по специальной программе Петербургской Академии Наук52. Несомненно, очерки этих академиков представляют огромную ценность для кавказоведения, что, однако, не исключает необходимость критического анализа при их использовании, так как они добросовестно следовали в русле политики Екатерины II, часто повторяя друг друга, изредка привнося собственные наблюдения и излишне доверяя своим «доверенным» информаторам.
Так, Гюльденштедт пользовался помощью малокабардинского князя Таусултанова, верноподданного России. В 1772 г. Гюльденштедт попал в плен к осетинам-тагаурцам и был выкуплен Медемом, очевидно, через посредство князя Малой Кабарды, граничащей с Осетией53. Несомненно, что исследования академика отражают, в основном, официальные указы императрицы и субъективные мнения его источника. Кроме того, описание, составленное до 1773 г., отредактировал и издал после смерти автора Паллас в 1787 г., когда Крымское ханство уже не существовало. Поводов для критического анализа сведений академиков достаточно. Не случайно известный исследователь Кавказа начала XIX в. С. Броневский писал: «Малое число известий, оставленных Гюльденшдедтом и Палласом, помещены понаслышке и догадкам»54.
Понятно, почему академиками определение «Черкесии» и «Кабарды» дано в очень широких рамках. Так, по Гюльденштедту: «Сия земля (Черкесия) при северной стороне Кавказа занимает преимущественно плоскость у подошвы Главного и Передового хребта, от Чёрного моря вверх по Кубани и далее на восток, до самого устья реки Сунжи, текущей в Терек; почему и смежна она к северу с Абхазией и Осетинской землей, а к западу с землей кистов, и содержит в себе реки Кубань, Куму и Терек»55. Рейнегс о Большой Кабарде написал, что она «граничит на востоке с горами Баксана и рекой того
50