Материал: Актуальные вопросы современной филологии и журналистики

Actual issues of modern philology and journalism № 4(39) 2020

константы (наиболее устойчивые концепты), но и через целые комплексы, некие сгустки (например, мифы и мифологемы)». Поведение субъекта во многом обусловлено ценностным центром тезауруса – самосознанием человека. Самоидентификация личности в качестве писателя часто связана с воспроизведением «персональной модели» избранного автора или персонажа. Стратегия жизни «сильного» автора/героя, становится прецедентным текстом [13], «кластером», т.е. «пучком тематических и формальных характеристик, обладающих мощной способностью к самовоспроизводству во множестве более поздних текстов» [14,

с. 396].

История вхождения В.М. Шукшина в советскую культуру может быть описана как смена культурных тезаурусов, поведенческих ориентиров: Мартин Иден – Гамлет – Степан Разин.

Начальная стадия жизнестроительного пути Шукшина следует алгоритму, сформулированному народным присловьем: «из грязи в князи». В России наиболее ярко эту модель воплотил М.В. Ломоносов, на века задав вектор движения юным дарованиям разночинного происхождения. В русле этого «кластера» строится судьба С.А. Есенина, М. Горького и других писателей, чей опыт оказался востребованным В.М. Шукшиным в качестве объекта подражания. «Ломоносовский миф», по мнению О.Г. Левашовой безупречно вписывается в идеологию советской культуры, выраженную строкой «Интернационала»: «Кто был ничем, тот станет всем…» [9, с. 199]. Впрочем, более близким Шукшину в хронологическом и поведенческом отношении оказался американский аналог подобного пути – «персональная модель» Мартина Идена, авторизированного героя одноименного романа Дж. Лондона. В интервью, публицистике Шукшина, мемуарных свидетельствах близких ему людей многократно подчеркивается, что в юности он старался походить на Мартина Идена. В.И. Коробов отмечает: «Ни тогда, ни долго после того Шукшин не имел перед собой, на своем жизненном и творческом пути живого примера, реального человека, который олицетворял бы собой не только Писателя, но и был в то же время личностью, которая достигла творческих высот наперекор всему: рождению, среде, воспитанию, образованию, условиям жизни и т. д. – самым неблагоприятным, самым суровым, изматывающим физически и душевно. Но уже тогда перед ним стоял во весь могучий рост пример литературный – Мартин Иден Джека Лондона, герой, как мы знаем, которому его создатель отдал многое из собственной биографии» [5, с. 50]. Книга Дж. Лондона, как доказал биограф, стала «писательским самоучителем» для Шукшина, сформировала личность, «внутренне сходную» Мартину Идену [5, с. 51], подсказала тактику поведения. В частности, «веерный» принцип рассылки рукописей по редакциям, предложенный начинающему автору М.И. Роммом, был применен Мартином Иденом (и, надо полагать, Дж. Лондоном) [5, с. 97].

Естественно, роман Дж. Лондана повлиял и на поэтику В.М. Шукшина. Так, Руфь, возлюбленная Мартина Идена, высказывает своего рода «проспект» рассказа Шукшина «Упорный» (1973): «Ведь бывали и раньше чудаки-изобретатели, которые всю жизнь бились над изобретением какого-нибудь вечного двигателя, обрекая семью на нужду и лишения. Их жены, разумеется, любили их и страдали вместе с ними, но не за их чудачества, а скорее несмотря на эти чудачества» [16, с. 223]. Ср. также реакцию Лиззи Конолли на драку из-за нее: «Она смотрела, затаив дыхание, наклонившись вперед всем телом, прижав руку к груди, щеки ее горели, в глазах светилось восхищение» [16, с. 296], – с портретом героини повести «Там, вдали» (1966) в аналогичной ситуации: «У Ольги азартно заблестели глаза. Ей нравилось безрассудное упрямство парня» [17, т. 3, с. 217]. Описание драки у Шукшина, несомненно, восходит к указанному фрагменту 42 главы романа Лондона, о чем свидетельствует ряд текстуальных перекличек, но здесь мы ограничимся приведенными цитатами.

Очевидно, стоит расширить спектр перекличек жизненного текста алтайского автора с художественным претекстом американского писателя. Начальная ситуация романа коррелирует с «зачином» творческой судьбы Шукшина – поступлением во ВГИК. Одетый в форму молодой человек, бывший моряк, стеснительно вступает в пространство высокой культуры. Шукшин, правда, к тому времени морскую форму уже не носил, был одет в гимнастерку, галифе и солдатские сапоги. О семиотике одежды в жизненном тексте Шукшина см.: [15,

61

Актуальные вопросы современной филологии и журналистики № 4(39) 2020

с. 108–116]. Идея фикс, овладевающая им – борьба за право находиться в этом мире на равных с его статусными насельниками. Ср.: «то, ради чего стоит жить, чего стоит добиваться, из-за чего стоит бороться и ради чего стоит умереть» [16, с. 9], «я добьюсь того, что это будет моего ума дело» [16, с. 11], – и: «я решил побороться с ними» [17, т. 8, с. 230]. Широко известна максима Шукшина: «Всю жизнь свою рассматриваю, как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость. Два из этих раунда надо выиграть. Один я уже проиграл» [17, т. 8,

с. 322]. Эта модель восходит к разговору Мартина с собственным отражением: «Первая схватка состоялась <…>, но будет вторая, третья…» [16, с. 107]. И позднее: «Все чаще ему приходило на ум, что и второе сражение проиграно…» [16, с. 173]. Однако, главное и самое существенное различие в мировоззрении героя романа и Шукшина состоит в том, что советский писатель не испытал на вершине успеха экзистенциального вакуума, который привел Мартина Идена к самоубийству. Интересно, между тем, наблюдение С.А. Теплякова, что финал жизни вымышленного американского и настоящего русского писателей сходен совокупностью обстоятельств: жара, духота, предел душевных сил, корабль [8, с. 81].

Умозаключения молодого Мартина: «Они изучали мир по книгам, в то время как он был занят тем, что жил», – отчасти применимы и к Шукшину. Действительно, к моменту поступления на режиссерский факультет 25-летний первокурсник обладал значительным житейским опытом. Однако интеллектуальный багаж, путем бессистемного, но упоенного чтения, формировался им с детства. Поэтому, если Мартин Иден, действительно, неофит в мире культуры, то Шукшин умело маскировался под такового. Впрочем, дальнейший этап биографии, связанный со стремительным самообразованием, неимоверными тяготами быта, безуспешными попытками опубликоваться совпадает у обоих, хочется сказать, «героев». Особо примечателен тот момент романа, где Мартин Иден ищет ответ на вопрос, почему печатают других авторов: «Он проводил долгие часы в читальне, читая чужие произведения, изучая их внимательно и критически, сравнивая их со своими собственными и тщетно стараясь раскрыть секрет, помогавший этим писателям пристраивать свои творения» [16, с. 97]. Характеристика массовой беллетристики в общих чертах напоминает поэтику соцреалистического письма, которое первым делом освоил начинающий писатель Василий Шукшин: «Он удивлялся надуманности большей части того, что попадало на страницы печати. <…> От них совсем не веяло дыханием жизни» [16, с. 97]. Популярный газетный рассказ пишется по «формуле» и «схемам» [16, с. 201, 202]. В американских реалиях успешны коммерческие сюжеты и мелодраматическая обыденщина, а романтическая героика не востребована. В советской культуре, напротив, пафос героического обесценил незатейливое частное существование. Обе крайности неправдоподобны, но актуальны в текущем литературном процессе, и потому выбираются начинающими авторами как своего рода тактический обманный маневр, способ войти в культурный мейнстрим, попутно взращивая в себе «настоящие вещи» [16, с. 153].

В 1956 году, после реабилитации репрессированного отца Шукшина, в силу вступил «комплекс Гамлета». В.Н. Турбин вводит этот термин как антитезу Эдипову комплексу для обозначения духовного влечения сына к невинно убитому родителю, стремления руководствоваться его напутствием. Осмысляя трагедию детей репрессированных отцов, литературовед пишет о рождении целого поколения Гамлетов [18, c. 139]. Шукшин не остался в стороне от «гамлетовского психотипа», на что впервые указал А.И. Куляпин. Во время службы на флоте (1949–1952 гг.), будущий писатель разучивал роль Гамлета. В дальнейшем он многократно обращался к творчеству Шекспира в рассказах и публицистике [19, с. 237]. В интерпретации биографии Шукшина, предложенной А.Н. Варламовым, Гамлет становится главной объяснительной моделью личности писателя, видимо, в противовес концепции В.И. Коробова о преимущественном влиянии Мартина Идена. Биограф собрал многочисленные свидетельства того, что Шукшин ассоциировал себя с Гамлетом. Так, по свидетельству Н. Лордкипанидзе в разговоре о постановке «Гамлета» Шукшин произнес: «Когда наших отцов убивали, мы молчали, а он…» [20, с. 6]. Шукшина мучило сознание своей вины перед отцом, от которого он отказался сначала символически, тем, что носил фамилию матери (Попов) до получения паспорта, а потом и в документах при поступлении в партию в 1955 г.,

62

Actual issues of modern philology and journalism № 4(39) 2020

утаив, что отец репрессирован. Творчество Шукшина, по мнению биографа, было своего рода искуплением вины, отмщением через обличение зла [6, с. 92–111].

Действительно, есть все основания для того, чтобы полагать трагедию У. Шекспира «кластером», продуцирующим не только художественные, но и поведенческие тексты. Исследование рецепции «Гамлета» в русской культуре показало, что главный герой трагедии «воплотил в себе всю переменчивость самоидентификации русского человека, его экзистенциальный поиск пути через горнило противоречивых и трагичных событий истории России последних веков» [21, с. 81]. А.Н. Варламов в качестве ключа к личности Шукшина видит признание писателя: «Я должен был узнавать то, что знают все и что я пропустил в жизни. И вот до поры до времени я стал таить, что ли, набранную силу. <…> Все время я хоронил в себе от посторонних глаз неизвестного человека, какого-то тайного бойца, нерасшифрованного» [17, т. 8, с. 210][6, с. 125]. В силу вышеприведенных аргументов, не будет натяжкой сказать, что эта жизненная стратегия воспроизводит поведение Гамлета, скрывающего от всех свое знание тайны. В сфере искусства «утаивание» подлинного я реализуется через следование общепризнанным литературным канонам. Как видим, на первом этапе творчества В.Ш. Шукшина в 1958–1965 гг. произведения в духе соцреализма создаются на пересечении «персональных моделей» Мартина Идена и Гамлета. В случае с литературными персонажами

– это осознанная стратегия. Было бы преувеличением приписывать раннему Шукшину подобную преднамеренность. Скорее всего, в начале своего творческого пути он еще не мог писать иначе, так как только осваивал язык художественной литературы. Тогда же подспудно начинает формироваться индивидуально-авторская картина мира и человека, вышедшая на передний план в 1966–1968 гг. По воспоминаниям М.И. Гаврилова, однажды Шукшин, стоя в дверном проеме комнаты вгиковском общежития, блистательно исполнил монолог Гамлета. Возможно, здесь имеет место невольная аллюзия автора воспоминаний на строки стихотворения «Гамлет» Б.Л. Пастернака: «Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку (курсив мой. – Т.Б.), Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку» [22, с. 361]. «Датско-алтайский» принц, согласно ощущениям мемуариста, был первым в череде позднейших шукшинских чудиков [23]. О юродстве как плодотворной модели для создания биографии Шукшина писала О.Г. Левашова [9, с. 203–206]. Добавим, что основанием для такой модели являются не только традиции русской народной житийной и смеховой культуры, но и шекспировский мотив «безумия» Гамлета.

Итак, доминантой первого этапа жизненного пути Шукшина является «вписывание» в советскую культуру, отстаивание своего права быть «своим» в мире «чужих» (москвичей, интеллектуальной элиты, бомонда и пр.). Чувство вины и раскаяния привело к отталкиванию от наследников тоталитарного режима. Ведущей становится стратегия утаивания подлинных мыслей под маской простеца, «дурачка», в текстах появляется образ «чудика». Совершается переход от произведений, написанных в соцреалистической манере к творчески более самостоятельным, вступающим в диалог с достижениями мировой литературы и культуры в целом.

Поздний Шукшин, отстаивающий право на авторское видение Степана Разина, освобожденное от лакировки советской пропагандой, создает прозу и драматургию свободную, помимо прочего, от собственных народолюбивых иллюзий. В заявке на литературный киносценарий «Конец Разина» (1966) Шукшин писал: «Он – национальный герой, и об этом, как ни странно надо ―забыть‖. <…> Надо по возможности суметь ―отнять‖ у него прекрасные легенды и оставить человека» [17, т. 9, с. 116]. Как известно, личность и судьба предводителя народного восстания занимала В.М. Шукшина с юности, в какой-то мере он отождествлял с казачьим атаманом отца. Более того, общим местом среди шукшинистов является самоиден-

тификация писателя с Разиным. ―Stepan Razin permeates Shukshin‘s life and art‖ [24, с. 267], –

удачно обобщает наблюдения шукшинистов Дж. Гивенс. Гамлет и Разин «смыкаются» в точке, инициирующей их путь к трагическому финалу. Оба они – мстители (за отца и брата, соответственно). В качестве дополнительной параллели между героями укажем на общий мотив утопления женщины: невольного у Гамлета и сознательного у Разина. В отличие от Гамлета, Разин пошел по пути открытого сопротивления власти. Именно на последнем этапе

63

Актуальные вопросы современной филологии и журналистики № 4(39) 2020

творческой эволюции Шукшина бунт против системы приобретает явный характер, о чем свидетельствуют неоднократные попытки поставить фильм о Степане Разине. Протест писателя выражается и в «пародийной цитации документов сталинской и хрущевскобрежневской поры, газетных штампов и спортивного радиокомментария, песен сталинского времени и ―вольных‖ бардов 60-х» [25, с. 93]. Отталкивание от канонов соцреализма происходит в двух, полярных, направлениях: «создание произведений подчеркнуто условных» и документальных [12, с. 181]. Особенно существенно то, что разинская персональная модель во-первых, восходит не к литературному, а историческому лицу, т.е. приближена к реальности, а во-вторых, воплощена не в чужом, а своем художественном произведении. Наиболее отчетливо обозначенную динамику сформулировала А.И. Разувалова: «…шукшинская эстетическая программа <…> во многом кристаллизовалась по принципу ―от противного‖ – через высвобождение от власти культурных норм, референция к которой была некогда для Шукшина значимой» [15, с. 100].

Все важные для В.М. Шукшина поведенческие модели объединены мотивом одинокого противостояния враждебному социуму и имеют трагический финал: суицид, убийство, казнь. Возможно, эти обстоятельства предопределили как ранний уход писателя, так и порождение мифов о насильственном характере его смерти. В.М. Шукшин одновременно был фигурой неординарной и типической, что позволило его биографии стать «персональной моделью» для последующих авторов, выходцев из сельской глубинки.

Библиографический список

1.Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 10 т. М.-Л.: АН СССР. Т. 4. 1949. 552 с.

2.Лотман Ю.М. Биография – живое лицо // Новый мир. 1985. №2. С. 228–236.

3.Лотман Ю.М. Литературная биография в историко-культурном контексте (К типологическому соотношению текста и личности автора) // Лотман Ю.М. О русской литературе. СПб.: Искусство– СПБ, 1997. С. 804–816.

4.Богумил Т.А. Путь В.М. Шукшина от культурной периферии к центру как смена объектов самоидентификации (Электронный ресурс) // Маргиналии-2019: границы культуры и текста. Осташков, 2019. URL: http://uni-persona.srcc.msu.su/site/conf/marginalii-2019/thesis.htm (дата обращения – 20.02.2020).

5.Коробов В.И. Шукшин: вещее слово. М.: Молодая гвардия, 1999. 405 с.

6.Варламов А.Н. Шукшин. М.: Молодая гвардия, 2015. 399 с.

7.Куляпин А.И. Взгляд современника на личность и творчество В.М. Шукшина // III Рождественские чтения: «1917–2017: уроки столетия». Ишим: филиал ТюмГУ, 2017. С. 72–76.

8.Тепляков С.А. Василий Шукшин: «А любить надо…». Барнаул: Алтайский дом печати, 2018.

379 с.

9.Левашова О.Г. Биографический текст В.М. Шукшина: модели описания // Традиции творчества В.М. Шукшина в современной культуре. Барнаул: АлтГУ, 2014. С. 197–207.

10.Марьин Д.В. Несобственно-художественное творчество В.М. Шукшина: системное описание. Барнаул: АлтГУ, 2015. 389 с.

11.Аннинский Л.А. Тридцатые – семидесятые. М.: Современник, 1978. 271 с.

12.Куляпин А.И. Творческая эволюция В.М. Шукшина. Ишим: ИГПИ им. П.П. Ершова, 2012.

204 с.

13.Луков Вл.А. Теория персональных моделей в истории литературы (Электронный ресурс).

14.Жолковский А.К. Интертекстуальное потомство «Я вас любил…» Пушкина // Жолковский А.К. Избранные статьи о русской поэзии: Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 390–431.

15.Разувалова А.И. Писатели-«деревенщики». М.: НЛО, 2015. 616 с.

16.Лондон Дж. Мартин Иден / пер. под ред. Е. Калашниковой. Барнаул: Алтайское кн. изд-во,

1987. 340 с.

17.Шукшин В.М. Собрание сочинений: в 9 т. Барнаул: Барнаул, 2014.

18.Турбин В.Н. Незадолго до Водолея. М.: Радикс, 1994. 512 с.

64

Actual issues of modern philology and journalism № 4(39) 2020

19.Куляпин А.И. Ш[укшин] и зарубежная литература // Творчество В.М. Шукшина: энциклопедический словарь-справочник: в 3 т. Барнаул : АлтГУ, 2006. Т. 2. С. 236–240.

20.Лордкипанидзе Н.Г. Комментарий к Шекспиру // Экран и сцена. 2009. Декабрь. № 23. С. 6.

21.Луков Вл.А., Захаров Н.В., Гайдин Б.Н. Шекспировские штудии IV: Гамлет как вечный образ русской и мировой культуры. М.: Моск. гуманит. ун-т, 2010. 87 с.

22.Пастернак Б.Л. Стихотворения. Поэмы. Переводы. М.: Правда, 1990. 544 с.

23.Гаврилов М.И. Были-байки про кино (Электронный ресурс). URL: http://samlib.ru/g/gawrilow_m_i/markvgikrtf.shtml (дата обращения – 20.02.2020).

24.Givens J. Provincial polemics: Folk discourse in the life and novels of Vasili Shukshin. Michigan: Ann Arbor, 1993. 389 p.

25.Козлова С.М. Поэтика рассказов В.М. Шукшина. Барнаул: АлтГУ, 1992.184 с.

References

1.Pushkin A.S. Complete Works: in 10 vols. Vol. 4. M.-L. 1949. 552 p.

2.Lotman Yu.M. Biography is a living face. In: New World. 1985. No2. P. 228–236.

3.Lotman Yu.M. Literary biography in a historical and cultural context (Toward a typological correlation of text and personality of an author). In: Lotman Yu.M. About Russian literature. St. Petersburg, 1997. P. 804–816.

4.Bogumil T.A. Way V.M. Shukshina from the cultural periphery to the center as a change of objects of self-identification [Electronic resource]. In: Marginal-2019: the boundaries of culture and text. Ostashkov, 2019. URL: http://uni-persona.srcc.msu.su/site/conf/marginalii-2019/thesis.htm (date of application: 20.02.2020).

5.Korobov V.I. Shukshin: a prophetic word. M., 1999. 405 p.

6.Varlamov A.N. Shukshin. M., 2015. 399 p.

7.Kulyapin A.I. View of a contemporary on the personality and work of V.M. Shukshin. In: III

Christmas Readings: ―1917–2017: Lessons of the Century‖. Ishim, 2017. P. 72–76.

8.Teplyakov S.A. Vasily Shukshin: ―But you need to love ...‖. Barnaul, 2018. 379 p.

9.Levashova O.G. Biographical text V.M. Shukshina: description models. In: Traditions of V.M. Shukshina in modern culture. Barnaul, 2014. P. 197–207.

10.Maryin D.V. Non-fiction art of V.M. Shukshina: system description. Barnaul, 2015. 398 p.

11.Anninsky L.A. Thirties – seventies. M., 1978. 271 p.

12.Kulyapin A.I. Creative evolution V.M. Shukshina. Ishim, 2012. 204 p.

13.Lukov Vl.A. The theory of personal models in the history of literature [Electronic resource]. M.,

14.Zholkovsky A.K. Intertextual offspring "I loved you ... " by Pushkin. In: Zholkovsky A.K. Selected articles on Russian poetry: Invariants, structures, strategies, intertexts. M., 2005. P. 390-431.

15.Razuvalova A.I. Writers-"countrymen". M., 2015. 616 p.

16.London J. Martin Eden. Barnaul, 1987. 340 p.

17.Shukshin V.M. Collected Works: in 9 vols. Barnaul, 2014.

18.Turbin V.N. Shortly before Aquarius. M., 1994. 512 p.

19.Kulyapin A.I. Sh[ukshin] and foreign literature. In: Creativity of V.M. Shukshin: an encyclopedic dictionary-reference book: in 3 vols. Vol. 2. Barnaul, 2006. P. 236–240.

20.Lordkipanidze N.G. Commentary on Shakespeare. In: Screen and scene. 2009. December. No23.

P. 6.

21.Lukov Vl.A., Zakharov N.V., Gaidin B.N. Shakespearean studies IV: Hamlet as an eternal image of Russian and world culture. M., 2010. 87 p.

22.Pasternak B.L. Poems. M., 1990. 554 p.

23.Gavrilov M.I. There were stories about the movie [Electronic resource]. URL: http://samlib.ru/g/gawrilow_m_i/markvgikrtf.shtml (date of application: 20.02.2020).

24.Givens J. Provincial polemics: Folk discourse in the life and novels of Vasili Shukshin. Michigan, 1993. 398 p.

25.Kozlova S.M. Poetics of V.M. Shukshin. Barnaul, 1992.184 p.

65