Материал: АРМЯНЕ в исторических и этнокультурных процессах XVIII–XXI вв

стальгические песни Онника Динкчяна)28; растрогались от того, что слышали говор, который считали утраченным (видеокадры, запечатлевшие обнаружение теперь уже американским туристом чуть ли ни последней носительницы тигранакертского /диарбекирского армянского диалекта, чудом выжившей после 1915 года: выступление Бурчу Йылдыз); наконец, плакали, слушая воспоминания турок об армянах, которых первые в один прекрасный день «потеряли», «проснулись одним утром, а их дома пусты, их нет, они исчезли» (Лейла Нейзи)29.

Насыщенная презентация Лейлы Нейзи была инициирована в рамках более широкого проекта «Вечерняя школа и устная история и их вклад в армяно-турецкое сближение» (Adult Education and Oral History Contributing to Armenian-Turkish Reconciliation).

Удивительно богатое эмпирикой исследование, основанное на собранных в Армении и Турции в 2009–2010 годы устных историях30, анализирует язык, на котором повествуют (narrate) о геноциде армян курдские, турецкие и армянские участники исследования. В мучительных усилиях реконструировать случившееся в 1915 г. и его последствия язык наталкивался на подводные камни памяти: затруднение найти нужные или хоть какие-нибудь слова (lack of language), а подчас и просто молчание (silence). Некоторые куски из интервью не могли не вызвать усмешку. На поверку оказалось, что, несмотря на упрямое и последовательное молчание «официальной национальной истории и прессы», нарративы об этих событиях непрерывно, исподволь передавались в Турции от поколения к поколению. В «признаниях», которые предавались гласности последние несколько лет, когда в Турции стало возможно говорить про «секрет, о котором все знали»

———————

28Burcu Yildiz (Istanbul Technical University): “Performing Home Through Performing its Music: Onnik Dinkjian and his Dikranagertsi (Diyarbakir) Music”.

29Leyla Neyzi (Sabanci University): “Remembering 1915: Language Use in Postmemories of Turks, Kurds and Armenians in Turkey”.

30В Турции их число достигло сотни, причем интервью проводились среди обычных людей самой различной социальной биографии – и, что, на мой взгляд, очень важно, из разных регионов страны.

331

(“open secret”), локальная и/или семейная история столкнулась с национальным нарративом, да так, что посыпались искры из глаз.

Именно об этом столкновении, прозрении, воспоминании во всех возможных красках – и в своем не так давно институционализированном научном жанре – поведала Лейла Нейзи. Жанр устной истории и в приложении к менее взрывным темам является лакмусовой бумажкой глубокого кризиса «официальной» истории, обнаруженного еще в 1940-е гг. французскими медиевистами школы анналов. Практически исполненное на двух языках (английском и турецком) исследование о геноциде виртуозным образом делает границы трех (мета)нарративов (армянского, курдского, турецкого) транспарентными, взаимопроникаемыми друг для друга. В этом смысле работа, проделанная Лейлой, как и сама замечательно эвристичная методика триангуляции (выверенных версий) стала одой неангажированному, непредвзятому, «наивному» нарративу – речи как она есть.

Эмоциональный градус только слегка понизился, когда слушали основанную на двухлетнем полевом исследовании презентацию о криптохристианах (Лоранс Риттер)31. «Мы потеряли наши имена, наши язык и религию, наш намус (namous – честь). Позвольте нам сохранить хоть толику этой чести, громко сказав о том, что мы армяне» – говорит собеседник Лоранс в Стамбуле32. С момента выхода в свет книги Фатмы Четин «Моя прабабушка» тема скрытых и обращенных в мусульманство армян обсуждалась в турецком и армянском обществах более открыто. Тем не менее, она все же очень мало изучена33.

Эти люди живут сейчас в Восточной Анатолии – некоторые из них сохранили эндогамность (remained partly or strictly endo-

———————

31Laurence Ritter (Caucasus Institute, Yerevan): “Converted and Hidden Armenians in Turkey: Silent Voices of the Past into the Present Days”.

32“We lost everything, our name, our language, our religion – our namous… Let us preserve some of this namous by telling that we are Armenians”. Y., Istanbul, winter 2008.

33Та же Ф. Четин и А. Алтынай попробовали восполнить этот пробел, выпустив в свет свою новую книгу «Внуки». См. также: Tachjian 2009.

332

gamic), признавая свою этническую принадлежность. Другие перешли в ислам, но продолжают оставаться верными своей идентичности другими способами – сохраняя свой диалект или тайно исповедуя свою прежнюю религию. Бесспорно, категория «скрытые армяне» сконструирована и включает в себя различные группы. Вопросы, которые исследовательница поставила, касаются того, до какой степени соблюдается официально заявленный принцип секулярности в Турции и какое место в армянской идентичности занимает христианство. После выступления Лоранс, в благородном морализаторском негодовании, последовал вопрос из зала, самый, на мой взгляд, непостижимый, несуразный для исследователя: «Как такое возможно, исповедовать две религии? Можно ли?». На что докладчик остроумно ответила вопросом на вопрос: «Можно, почему же нет? Извините за такое банальное сравнение, но есть же люди, которые любят и мужчин, и женщин. Почему вы полагаете, что это возможно, а любовь к двум и более религиям – нет?».

Богатейший архивный материал представил на суд слушателей культурный антрополог Йектан Тюркйылмаз34 в своем исследовании «Когда жертвы становятся правителями: Армянское региональное правительство в провинции Ван (май-июль 1915)». Несмотря на краткосрочность (с 7 мая по 17 июля 1915 г.), Ванское правительство было уникальным случаем формирования армянской государственности, а сам город Ван – средоточием армянской нелояльности, локусом и «коллективным телом» армянского сопротивления турецкому давлению, геноциду. Достаточно скрупулезно выполненная работа антрополога показала весь спектр разнообразных и часто конфликтных путей (conflicting ways), пройдя которые, армяне провинции все же стали жертвами в 1915 г. Тем не менее, события в Ване – это исторический контрапункт армянской политической сознательности, революционной активности, основание для субъективирования жертвы.

———————

34 Yektan Turkyilmaz (Duke University, Department of Cultural Anthropology). “When Victims Become Rulers: The Armenian Regional Government in Van Province (May-July 1915)”.

333

Армяне – жертвы Оттоманского геноцида обычно представлялись как бессловесные, пассивные, смирившиеся со своей горькой судьбой разобщенные индивиды, что и внутри самих армянских сообществ читается как жесткая, агрессивная критика: вы, жертвы – индивиды, неспособные на организованное коллективное действие в защиту себя. В армянском публичном дискурсе тема эта представляется мне одной из самых болезненных, фрустрирующих. Особую остроту она обрела в 1988–1991 гг. во время исхода почти 300 тысяч армян из Азербайджана в Армению и в Нагорный Карабах. Согласно интервью с армянамибеженцами из Азербайджана, в Армении и Карабахе они часто вместо сочувствия и сопереживания получали жесткие выговоры и упреки в том, что жертвы не сумели организованно противостоять нападкам грабителей, насильников и убийц, примерявших на себя роли азербайджанских националистов35.

Тем самым, кроме фактологии малоисследованных событий в Ване, Йектан касается теоретических вопросов о природе коллективной жертвенности и тех витиеватых форм, в которых она предстает. Именно этот пункт, на мой взгляд, сообщает исследованию особую актуальность и политическое и практическое приложение.

Луи Фишман36 ведет речь о «живых исторических артефактах», «пережитках прошлого». Так он называет евреев, армян и греков, «которым отказывалось в какой бы то ни было роли в турецком обществе, в то время как они служили государству самим

———————

35В 1990 г. семья Гарибянов, Альбина и Самвел, гонимые азербайджанскими радикал-националистами, с двумя детьми-подростками сели на поезд в Баку и, рискуя жизнями, добрались до Еревана. Альбина: «На вокзале мы взяли такси и направились к своим дальним родственникам. Таксист стал расспрашивать о ситуации в Баку. Я, конечно, стала жаловаться и рассказывать о бесчинствах, которым мы и наши соседи подверглись. На что таксист резко повернулся ко мне и мужу и сердито выкрикнул: «Неужели армяне Баку не могли сговориться

изащитить себя? Все, что с вами случилось, вы получили заслуженно!» Я расплакалась, думаю, господи, куда это мы приехали, и здесь мы собираемся прожить остаток жизни? Вряд ли. Надо думать, куда можно уехать...».

36Louis Fishman (City University of New York): “Remnants of the Past/Present: Jews, Greeks, and Armenians as Historical/Living Artifacts”.

334

фактом своего существования – они “экспонировались” (“exhibited”) внешнему миру как источник космополитизма (as a source of cosmopolitanism)». Исследователь ставит своей главной задачей прокомментировать статус немусульманских народов в современной Турции, а точнее, в самом физическом теле, от которого питается и в котором живет коллективная, космополитичная память – в Стамбуле, в его жителях и архитектуре.

Согласно архивным изысканиям автора, в коллективной памяти стамбульцев-немусульман сохранилось несколько событий, которые, в ключе объявленной государством тюркификации (state’s Turkification agenda),37 были нацелены на разрушение экономической стабильности и благосостояния немусульманских общин: это налог на богатство 1942 г. (varlik vergisi – wealth tax); насильственное перемещение евреев из Эдирне 1934 года; нападения на греческое население в сентябре 1955 г. Последнее событие повлияло на положение армянской и еврейской общин. С точки зрения автора, эти дискриминационные политики не следует рассматривать как изолированные друг от друга практики, которые, в лучшем случае, внушали немусульманам ощущение того, что они «чужие» в своем же собственном доме. В худшем случае они выставлялись как «внутренние враги турецкого государства».

Исследование структурно разделено на два раздела – в первом рассматривается архитектурная структура немусульманского Стамбула, «городские артефакты» (“urban artefacts”), те самые остатки прошлого, материально сохранившиеся в настоящем (при

———————

37 В рамках этой же повестки произошла замена названий улиц на гегемонный, националистический нарратив (например, в том же Бейоглу улица Пера стала Истикляль Джаддеси – проспектом Независимости). См. также: “Finally, there is the Armenian genocide, its authors honoured in streets and schools across the country, whose names celebrate the murderers. Talat: a boulevard in Ankara, four avenues in Istanbul, a highway in Edirne, three municipal districts, four primary schools. Enver: three avenues in Istanbul, two in Izmir, three in occupied Cyprus, primary schools in Izmir, Mugla, Elazig. Cemal Azmi, responsible for the deaths of thousands in Trabzon: a primary school in that city. Resit Bey, the butcher of Diyarbekir: a boulevard in Ankara. Mehmet Kemal, hanged for his atrocities: thoroughfares in Istanbul and Izmir, statues in Adana and Izmir, National Hero Memorial gravestone in Istanbul. As if in Germany squares, streets and kindergarten were called after Himmler, Heydrich, Eichmann, without anyone raising an eyebrow” (Anderson, Perry (2008). After Kemal).

335