больше политические, экономические, геополитические (о региональной безопасности, например) дискурсы. В то же время, по мнению Гамагеляна, конфликт идентичности – центральное препятствие для примирения.
В этой связи мне пришла на ум фраза, произнесенная на той же конференции – «“геноцидисты”24 ненавидят релятивизм»...
Наверное, потому, что планомерное физическое уничтожение «лучше» любых книг по теории позитивизма убеждает массы людей в примордиалистско-эссенциалистской, биологицистской картинке мира. Ни одно другое средство не может сравниться с ним по силе и скорости овеществления, реификации «армянскости», «еврейскости», бытности народом тутси и пр. Люди, пережившие подобные действия в отношении себя, не могут принять (или делают это с трудом) релятивистские позиции просто по факту пережитого. Их реальный опыт телеграфирует в сознание кардинально другие импульсы. В этом смысле память о геноциде может чинить реальные препоны развитию космополитических идей. Тем самым геноциды, этнические чистки и другое насилие подобного рода – это прародитель эссенциализма, евгеники, расизма, или наоборот, эссенциализм и его производные порождают этих монстров, пожирающих миллионы жизней и строящих мириады иерархий, сфер исключения и включения. Круг замыкается и самовоспроизводится. Неразрешенная, конфликтная, разрушающая структуры идентичности память об этом (Шнирельман 2003), комплекс жертвы – убийцы космополитизма и мультикультурализма как грядущей парадигмы современного мира.
Действительно, большинство экспертов по международным отношениям, равно как и практики, миротворцы, всячески обходят работу с историей и памятью (может, это и понятно, уж слишком тернист и непредсказуем путь – и никто пока не нашел ответа на вопрос, КАК это работает, что происходит в сознании человека). Тем не менее, в современных социальных науках – отмечает Гамагелян, – написаны фолианты о том, как дискримина-
———————
24 Так называют тех, кто бескомпромиссно настаивает на применении термина «геноцид» в отношении событий 1915–23 гг. в Османской империи.
326
ционный язык в образовании, СМИ и в разных национальных церемониях и ритуалах усугубляет травму, враждебность, неприятие и конфликт идентичности.
Насколько мне известно, в Ереване уже предпринимались успешные попытки научно доказать, что коллективная память о спасении может играть позитивную роль в урегулировании конфликтов и долговременных противостояний, каковыми и являются армяно-турецкий и армяно-азербайджанский конфликты (культурный антрополог, проф. Арутюн Марутян, победитель конкурса Фулбрайт по этой теме; см.: Marutyan 2009). Хотя, бесспорно, этот метод имеет свои издержки, впрочем, как и любой другой25.
———————
25 В моей памяти застряло горькое замечание одной из турецких участниц воркшопа: получается, наши отцы были нехорошими людьми... (The fathers were not nice people… Sema Bulutsuz). Но и тут есть противоядие – достаточно прочи-
тать статью Асмик Тевосян (Tevosyan Hasmik 2011 in Jacques Semelin, Claire Andrieu, Sarah Gensburger, eds. Resisting Genocide: The Multiple Forms of Rescue.
New York: Columbia University Press, 2011. 550 p.). На примере трех геноцидов – армянского, еврейского и руандийского – авторы сборника пытаются охватить максимально возможные измерения спасений, часто сопровождавшихся умыканием, рабством, конвертацией в другую религию и насильственным замужеством. Все эти акты напрямую связаны с насильственным искоренением этнической идентичности и оставляют мало места дискурсам о благородстве, с которым некоторые турки обошлись с жертвами.
В своей статье Тевосян показывает, что хронология политики массовых убийств порождает хронологию спасения. Центральным событием выступает депортация: в зависимости от диспозиции к нему – до, во время и после депортации – менялись формы и условия спасения. Стратегические акции правительства, както: изоляция мужчин призывного возраста в трудовых батальонах, регистрация и изъятие наличествующих ружей и другого оружия, истребление лидеров общин, интеллектуалов и государственных чиновников – препятствовали возможности коллективного сопротивления и самообороны среди армян (исключения составляют защитники горы Муса Даг и повстанцы Вана). Кроме того, как традиционное, так и международное право выработали достаточно четкие механизмы если не забвения отрицательного исторического опыта, то, по крайней мере, прощения и примирения через извинения и возмещение нанесенного ущерба. Первый шаг, сделанный в этом направлении турецкой общественной организацией «Свобода мысли Анкары», провалился. Конференция по признанию Геноцида и репарациям была отменена «из-за политических и бюрократических препятствий». Были запланированы следующие темы для обсуждения: «Армянский вопрос с исторической точки зрения», «От [Комитета] единения и прогресса к кемализму: официальное идеологическое отрицание и конец этого вопроса», «Отуречивание капитала» и пр.
327
Однако теперь, когда очередная установка, данность о том, что коллективная память мешает процессу диалога и примирению – разрушена, время принимать практические меры.
Фил выступает в этом вопросе – примирении, налаживании диалога – как практик, и в этом высокая ценность его экспериментов и научных изысканий, или, точнее будет сказать, аудиторных экспериментов, основанных на выверенной научной методологии.
Ядро этой методологии, по сути, преодоление бинарных оппозиций в мышлении людей. Без метода цель казалась бы до безнадежности амбициозной. Но если идти от общего к частному, то Фил отталкивается от следующих гипотез и теорий: первое – кол-
лективная память не есть индивидуальная память, второе – она не есть история, а больше того – она аисторична, или даже антиисторична. Надежным теоретическим подспорьем в работе по примирению (reconciliation work) служит база данных, накопленная лигвистами Тео ван Дейком (Teun van Dijk: 1998, 2004) и
Сейхан Байрактар (Seyhan Bayraktar)26.
Ван Дейк определил «идеологический квадрат» (‘ideological square’), согласно которому, предполагается, что сообщества а) преувеличивают НАШЕ положительное и ИХ отрицательное, плохое, б) преуменьшают (de-emphasize) НАШЕ отрицательное и ИХ положительное. Тем самым коллективная память играет роль позитивной самопрезентации и негативной презентации других групп, что дает контекст для негативной стереотипизации другой группы (out-of-group stereotyping) и обеспечивает основу для дихотомии «мы – они». В такого рода манипуляциях всегда поражает практически зеркальное отражение негативных стереотипов друг о друге (точно как в недавней истории конфликта и войны между армянами и азербайджанцами в 1988–1992 гг.: даже сами выбранные для стигматизации эпитеты в точности повторяли
———————
26 Сейхан Байрактар выступила на панели «Роль интеллектуалов и их дискурсы»
(The Roles and Discourses of Intellectuals). Seyhan Bayraktar (University of Zurich): “Politics, Memory, Language: Changes, Continuities and Breaks in the Discourse about the Armenian Genocide in Turkey (from 1973 to 2005)”.
328
себя, только в перевернутом виде – заменялся лишь объект демонизации – армяне/азербайджанцы).
Ну а взрыв, что упоминался в начале обзора выступления Фила, – это в том числе взрыв смеха, который вызвал у аудитории его рассказ о том, как проваливались все попытки к диалогу в группах армянских и турецких добровольцев, специально отобранных и приглашенных на встречу в Сан-Франциско для налаживания этого самого пресловутого диалога, как только обсуждение заходило в область истории. Тогда участники тренинга решили поставить в комнате стул и прикрепить к нему надпись «ИСТОРИЯ» и все, кто хотели сказать что-то в этом деструктивном ключе, мысленно обращались к стулу. Таков был забавный сиюминутный механизм избегания конфликтного диалога или, того хуже, коммуникативного тупика.
Выступление Армена Григоряна27 я отношу к разряду самокритичных, и в этом его высокая ценность. В своем анализе он затронул, на мой взгляд, одну из самых злободневных проблем постсоветской Армении – почему Армения не особенно продвинулась по пути строительства общества, основанного на принципах гражданства, став, по сути, классическим государством, в котором заключен крепкий «брак между культурой и государством» (Э. Хобсбаум)? Почему в соседней Грузии политические процессы протекали совершенно иначе, и гражданская активность и оппозиционные структуры складывались согласно принципиально иной логике?
Армен Григорян связывает эти различия с дискурсивными манипуляциями властей и националистически настроенных политиков с историческими фактами – как при советской власти, так и после неё. По его словам, «при советском правлении функциональность такого рода идеологии нагнетания «образа [турецкого] врага» заключалась в том, чтобы убедить, что единственно возможный способ жизни армянской государственности – это развиваться в границах СССР и опираться на помощь и защиту России
———————
27 Armen Grigoryan (Analytical Center on Globalisation and Regional Cooperation, Yerevan) “Language of Politics, Intellectuals and Nation-Building.”
329
как политического союзника. После дезинтеграции СССР эти манипуляции, с одной стороны, немало поспособствовали мобилизации националистически настроенной части электората в ущерб добрососедским отношениям с соседями по региону, с другой стороны, резко снизили стандарты политической/гражданской культуры и завели страну в экономический тупик».
Согласно эксперту, выбор именно этого спекулятивного пути стал причиной морального релятивизма (moral relativism) так называемой творческой интеллигенции, продемонстрированного, например, после расстрела неугодных политиков в армянском парламенте 27 октября 1999 г. Эти и другие выразительные факты политической жизни Армении указывали на блокирование путей для развития мало-мальски эффективной активности в гражданском секторе республики и, как результат, на отчаянный дефицит демократии до бархатной революции 2018 г.
Если пойти дальше вслед за Арменом Григоряном и продолжить сравнение динамики идеологической ситуации в Армении и Грузии, то очевидно то, как методично идет в Армении процесс экстернализации врага (вот куда надо направить усилия интеллигенции – на поддержку информационной войны с Азербайджаном). Этот же фактор делает социальные науки в Армении дисфункциональными, поскольку лишает их возможности критики социальных язв. Особенно деструктивной видится широко бытующая, в том числе среди интеллектуалов, метафора: «не выносить сор из избы», особенно перед лицом «внешних врагов». Деструктивность ее в том, что социальные науки лишаются самого своего предмета анализа, утрачивая способность к структурной (чаще всего конструктивной) критике. В таком дискурсивном поле можно было услышать сказанное без тени шутки – «в Армении нет домашнего насилия», «в Армении нет гендерных проблем», «в Армении нет патриархата». А вообще, вывод напрашивается сам – «в Багдаде все спокойно»?
Избегшие меча? (The remnants of the swords). Панель «Ра-
бота памяти» я бы назвала самой сентиментальной. Люди в аудитории глотали слезы от узнавания давно забытой мелодии (но-
330