shift to a literary regime). Эта смена парадигм совпала с «первым геноцидом» и нашла отражение в жизни и трудах Халиде Эдиб, которые стали душой, ядром турецкого национализма. Эдиб, как замечает Эфе, стала «предпринимателем от литературы» (humanist enterprise), задавшимся целью инкорпорировать европейскую классическую литературу/гуманитарные науки в Турции (the modern European humanities).
Халиде Эдиб была женщиной, которая верхом на лошади скакала по деревням, чтобы агитировать массы и «мобилизовать их против колонизаторов». Она ратовала за вестернизацию Турции, за демократизацию... и за геноцидальные намерения (genocidal will). Сразу приходит на ум революционная идея британско-амери- канского социолога Майкла Манна о том, что некоторые идеи демократии (в частности, принцип репрезентативности), образно говоря, беременны геноцидами и/или этническими чистками
(Mann 2005).
То, что мы называем литературой, утверждает Эфе Чакмак, имеет возраст 200 лет и невозможно без демократии – и, наоборот, демократия не может существовать без литературы. Более того, литература стояла у истоков происхождения самого модернистского сообщества (modern community) и публичной сферы в целом. Амбивалентность разрывает, по сути, большинство исследований: институт литературы в таком виде, как это есть – это ориентализм и колониализм, но в то же самое время обещание демократии (promise of democracy), яд и противоядие (согласно формуле Ж. Деррида), воля к геноциду и обещание эмансипации. Тем самым, современная турецкая нация и армянский геноцид суть колониальные события; колониализм (в том числе посредством литературы) породил одно и второе.
Оригинальный и страстный дискуссант Марк Нишанян вторил своему «другу и ученику», ссылаясь на Вальтера Беньямина, что литература говорит на языке безусловного господства и безраздельного превалирования, в терминах снисходительной гегемонии и «доброжелательного преобладания» (benevolent domination). Задача литературы/социальных наук такова – попытаться
321
нарративизировать пережитое, по той простой причине, что история моноязычна – она говорит на языке (победоносного) преступника и колонизатора. «Следовательно, ни история, ни литература не могут быть виновны, поскольку они просто “берут сторону победителя” (В. Беньямин) и именно поэтому я сыт по горло литературой! (I am fed up with literature!)» – огорошил аудиторию Нишанян.
Ту же бесконечно непреодолимую амбивалентность и наслоение смыслов передает анализ романа арабо-американской писательницы Дианы Абу-Джабер Полумесяц (Crescent), тщательно проделанный Арлин Воски Авакян (Arlene Avakian). Полумесяц – сложно сплетённая работа о том, как еда создает культурное пространство17, о перипетиях национальной, этнической, (би)-куль- турной и гендерной идентичности. В прошлом исследователь пищи и автор поваренных книг (или, как она сама себя называет, мемуарист пищи), Абу-Джабер представляет печенье баклава как метафору и, более того, ощущение дома, особенно в ситуации, когда человек находится в изгнании, в ссылке18.
Тема, ни дать ни взять, эдвард-саидовская, затрагивающая глубины конструирования различий «Запад-Восток», ориентализма/оксидентализма, гибридной транснациональности как социальной реалии. «Расиализация американских арабов в США всегда была основана более на политике, чем на фенотипических особенностях», – утверждает Арлин. Легально обоснованная дискриминация не существует для американских арабов с 1914 г., с момента, когда Верховный Суд постановил, что сириец Джорж Дау (George Dow) – белый и имеет право и доступ на беспрепятственное получение гражданства. Арабо-американцы время от времени становились объектами поношений во время шестидневной войны 1967 г., нефтяного эмбарго 1973 г., иранского кризиса, связанного с захватом заложников в 1979 г., войны в за-
———————
17Ср.: фильм Тасоса Булметиса «Щепотка специй» (Touch of spice), ΠΟΛΙΤΙΚΗ κουζίνα, Τασος Μπουλμέτης, 2003.
18Arlene Avakian: “Baklava as Home: Exile and Arab Cooking in Diana Abu-Jaber’s Novel Crescent.”
322
ливе и, конечно, пик их уязвимости пришелся на период после 9/11». Такова траектория шествования американского империализма в призме событий арабского мира.
Одной из центральных в романе является тема глобализации, глобалистского существования, противопоставленная традиционному пониманию дома. Однако дом и все, что связано с ним, проблематизируется: домом для арабов стало кафе, расположенное в Тегерангелесе (иранский квартал), но не в арабском квартале; хозяйка кафе Надия – уроженка Ливана. В то же время иранцы не ходят в кафе, потому что отец Ширин, шеф-повара в кафе, – уроженец Ирака. Тем не менее, для Ширин мясник-турок придерживает лучшую баранину, бакалейщик-иранец выдает ей специально для нее заготовленные ингредиенты. А нескончаемый спор о том, что значит быть настоящим арабом и как прожить
по-настоящему арабскую жизнь, остается открытым.
Вскормленная плодоносной почвой идеологии ориентализма, доминантная культура презентирует и стереотипизирует арабов как бинарные оппозиции: мужчин как террористов и женщин как «супер-угнетенных отсталой и варварской культурой». Центральное место в романе Диана Абу-Джабер отводит любовному роману Ширин с Ханом, харизматичным университетским профессором лингвистики. С помощью художественно выписанного образа Хана, который собственноручно готовит для своей Ширин и кормит ее со своих рук, Абу-Джабер, наряду с критикой патриархата, подрывает стереотип арабского мужчины как заядлого, законченного его сторонника. Как сама книга, так и ее разбор звучит как гимн различным поли- и мульти-, но в первую очередь мульткультурализму и транснациональному бытию.
Исследование Алпарслана Наса (Alparslan Nas)19 касается проблемы большинства-меньшинства в Турции в целом и литературы меньшинств в частности. Анализируя автобиографический
———————
19Alparslan Nas (Sabanci University): “Migirdic Margosyan: Togetherness of Autobiography and the Novel on the Road to 'Minor Literature': Toward Becoming-Minor in Turkey”.
323
роман Мигирдича Маргосяна, армянина (меньшинство), творящего на турецком языке (большинство), А. Нас поднимает извечную тему: КАК можно стать чужим среди своих, как это случилось с Мигирдичем Маргосяном, который приехал в Стамбул из Диарбекира и был отчужден от своего же армянского сообщества за то, что был принят за курда? В поисках ответов на поставленные исследовательские вопросы Нас использует риторику и инструментарий Михаила Бахтина, и в частности термин гетероглоссия (разноязычие), который подразумевает, что «языки не исключают друг друга, а скорее пересекаются друг с другом множеством способов. Нам даже может показаться, что само слово 'язык' теряет всё своё значение в этом [глобальном] процессе [смешения языков] – очевидно, нет общего места, в котором языки [всего многообразия субкультур] могут быть помещены ря-
дом» (см. также Clifford 1988. Р. 23).
Эта мультивокальность, множественность идиом и смышлен-
ный синкретизм (inventive syncretism) языков Мигирдича Марго-
сяна (в данном случае интерсекция курдского языка, особого выговора диарбекирца, повадки анатолийца и множество других контекстуальных особенностей самовыражения), образно переданные Насом и самим присутствовавшим в зале Маргосяном, спровоцировали еще одно déjà vu. Еще не так давно, до начала карабахского движения за воссоединение с Арменией, армяне Карабаха оставляли ощущение «странных», ненастоящих армян (Спро́сите у кого? Конечно, у «мейнстримных» армян Армении и ее столицы, хранителей «буквы» и традиции) и все по той же причине – гетероглоссии, языковой интерференции карабахского армянского, обилия азербайджанских слов, выражений, метафор, пословиц в нем. И лишь результаты армяно-азербай- джанской войны сняли с них нависшую стигму «перевертышей», маргиналов – теперь сомнения в их «армянскости» едва ли существуют. Однако не слишком ли дорога цена включения? Или развернем вопрос иначе – почему вообще должна быть установлена цена? Почему идентичность (простое заявление Я – армян(ка)ин) считается недостаточным критерием для вклю-
324
чения на правах полноценного члена20? Кто установил критерии и очертил их границы?
Более артикулированно эту мысль продолжает развивать Санем Салгырлы21, делая видимой связь между внутренним колониализмом (internal colonialism) и евгеникой, акушеркой расизма и ксенофобии. Речь идет о евгенической политике Ататюрка в период реформирования Турции в светскую, «европеизированную» страну, своего рода насильственной вестернизации22. Подвижниками этих реформ стала армия врачей и учителей: были приняты законы о гигиене; с целью «очищения нации» (purifying the nation) им было предписано учить турецкий народ всему – носить европейскую одежду, слушать европейскую музыку и пр. Санем Салгырлы сделала акцент на исследовании ситуации с больными трахомой (инфекционное заболевание глаз). Трахома в тот период становится явной метафорой исключения.
Призрак Истории. Панель, озаглавленную «Политическая переводимость», «взорвал» своей презентацией о важной роли исторической памяти и идентичности в конфликте армянского и турецкого обществ Филипп Гамагелян, со-директор Центра по трансформации конфликта «Имеджн» в Бостоне (Imagine. Center for Conflict Transformation, Boston)23. До сих пор этот фактор практически игнорировался сторонами, которые продвигали
———————
20И, к сожалению, никакого déjà vu во всем ареале не вызвала бы ситуация, когда никому не интересно, к какой этничности себя ОТНОСИТ человек. Один из самых первых вопросов, который кому бы то ни было адресуют здесь – это вопрос об этнической принадлежности. Странным кажется мне только то, как скоро совсем еще молодая идея национальности, с кровавой триумфальностью заменившая конфессиональную парадигму идентичности, стала настолько абсолютной и всепронизывающей – и, что самое грустное, предельно устойчивой, резистентной к новым идеям.
21Sanem Salgirli (Marmara University): “Internal Colonialism at Large: Medical Language in the Construction of the Turkish Nation-State”.
22О насильственной вестернизации в сфере музыки в анатолийской деревне в тот период (1934 г.) в самой забавной форме рассказывает фильм в Youtube «Будьте счастливы. Это – приказ» (Be happy. It is an Order!).
23Phil Gamaghelyan: “Including the Other: De-Constructing the ‘Us vs. Them’ Dichotomy in Turkish-Armenian Conflict”.
325