этом автор отграничивает городскую структуру Стамбула от сельских районов). Во втором разделе в фокусе исследования – само немусульманское население, выступающее как живой «артефакт». Отправная точка исследования такова, что, по сути, два объекта исследования параллельны по своей структуре в том смысле, что оба служат «памятью о прошлом» (“a memory of the past”), невзирая на то, что существуют в настоящем. Это как во-
ображаемое прошлое в фактическом настоящем (imagined past in the virtual present). На брошенных в спешке жилых домах, церквях и синагогах центральных кварталов Стамбула с неисчислимым количеством «подсказок-последов» (remnants) остались материальные следы присутствия: «это были настоящие дома (actual homes), и в них жили настоящие люди (real people)». В противовес тому, что Бенедикт Андерсон называл «воображаемые сообщества» (imagined communities), эти объекты-субъекты будет адекватнее, согласно Фишману, назвать «реально-осязаемые со-
общества» (a tangible community).
«Как только сообщество, [единожды] этнически очищенное/гомогенизированное (ethnically cleansed), более не таит в себе никакой угрозы, начинается процесс его музеефикации». Немусульмане Турции, «немые», списанные со скрижалей истории, сегодня окончательно маргинализированы, отчуждены от пуб- лично-политической сферы, считает исследователь. Этот мето- дично-налаженный и курируемый «сверху» процесс, согласно Фишману, выкристаллизовался к концу 1950-х и продолжается до сих пор. Самые последние акты подобного указывания на «свое место» – на место живых музейных экспонатов – перекинулись в публичные школы (включая и еврейские), когда студенты обязывались выстоять минуту молчания в знак солидарности с палестинцами во время кампании в секторе Газа. Это событие стало жестоким экзаменом на лояльность евреев-стамбульчан по отношению к их «умеренно-исламистскому» правительству.
Куда более вызывающим и жестким примером, лишенным и толики элегантности, послужила предпринятая Министерством образования попытка демонстрации фильма «Желтая невеста»
336
(Sari Gelin), «изначально снятого с целью отрицания геноцида армян»: два переживших 1915 год «очевидца» заявляли что были свидетелями того, как армянские сепаратисты схватили мусульманских детей, «приготовили их (cooked them) и тайно скормили их же мусульманским семьям». Тем самым турецкие власти, нарциссично играя мускулами, показали, как далеко они готовы зайти, чтобы «выпачкать армян» (to smear Armenians). В общем-то, техники знакомые и старые как мир – техники дегуманизации38.
Венцом такой политики стала смерть Гранта Динка. Памятуя о богатом космополитичном прошлом своей страны, своей активной позицией, своим немолчанием он нарушил «границы», трансгрессировал от предписанной ему роли музейного реликта до социального агента с совершенно четкой гражданской позицией, за что и был убит. Тем не менее, последний аккорд, завершивший выступление Фишмана, оставил место для оптимизма тем, что задал перспективу исследования по направлению к изучению так называемых зон безопасности (“safe-zones”), в границах которых немусульмане Стамбула не являются музейными реликтами: в таких кварталах как, к примеру, районы Куртулус и Улус (neighborhoods of Kurtulus, Ulus) в противовес районам ак-
тивной музеефикации немусульманского – пресловутые Бейоглу, Шишли, Кызгунчук, Ускюдар, Фенер, Тунель и Ортакёй (Beyoglu, Sisli, Kizguncuk, Usküdar, Fener, Tunel, Ortaköy).
Конференция, как можно видеть, носила ярко-выраженный междисциплинарный характер – люди из сферы искусства, историки, антропологи, социологи, политологи, правозащитники, жур-
———————
38 Слишком живо напоминает мифотворчество властей краснодарского края, развернутое в региональной прессе и направленное на очернение, демонизацию образа самого уязвимого этнического меньшинства – турок-месхетинцев. Большинство из них – трудолюбивые сельские жители; но месхетинские турки были выставлены «насильниками мальчиков», «специально отравляющими пестицидами помидоры», которые они выращивали для продажи немусульманскому населению Краснодарского края; они же выпускали ядовитых змей в соседние с деревнями совместного проживания леса, чтобы змеи покусали бы «славянское население». Тот же почерк, та же стать, только может, в случае с месхетинцами чуть менее шокирующие образы и «deus ex machinа» развязка, совершенно чудесный «happy end» – их переезд в США по инициативе американского госдепартамента в 2004 г.
337
налисты и участники НПО собрались в академической мастерской, чтобы посмотреть на исследования друг друга глазами друг друга. Именно эту междисциплинарность сообщает лонгитюдный кросскультурный проект «Свидание вслепую» (Blind Dates Project), инициированный Дефне Айас39 и Нири Мелконян: «идея проекта – попытаться пойти по следам того, «что осталось» от людей, мест и культур, которые когда-то составляли многообразную географию Оттоманской империи (1299–1922). <…> Проект нацелен на создание площадки для диалога в виде серии публичных и приватных дискуссий между искусствоведами/художниками и людьми, не имеющими отношения к искусству».
Как отметил директор Института Пратта Ник Баттис, вряд ли кто-то ожидает, что «Свидание вслепую» приведет к примирению и прощению между народами со столь сложной, беспокойной и бесконечно конфликтной историей, но задача в том, чтобы раскрыть и понять всю сложность этой истории через преодоление барьеров инаковости, через сотрудничество и усилия с обеих сторон. Вещным, материальным результатом этого сотрудничества с Другим стала выставка в Галерее Пратт Манхеттен (Pratt Manhattan) в ноябре 2010 г., которая возьмет на себя труд исследовать влияние разрывов, пробелов, пустот и (ре)конструкций (ruptures, gaps, erasures, (re)constructions) через призму сегодняшнего опы-
та. Выставка экспонировалась в различных местах США и в Стамбуле вплоть до февраля 2011 г.
«Диаспоры или транснациональные культурные картографии, предлагающие неконвенциональные пространственно-временные конфигурации (non conventional temporal and spatial configurations)»,
являются еще одним фокусом проекта. Ко дню конференции некоторые из встреч из серии «Свидание вслепую» уже прошли, другие планируются в различных кафе, парках и пр. местах НьюЙорка, Лос-Анджелеса, Стамбула, Шанхая, Еревана, Вана и Венеции. Одно из многих направлений, развиваемых в рамках про-
———————
39 Defne Ayas (Blind Dates Project) “Blind Dates: Challenges and Troves of a Curatorial Process.”
338
екта, касается посттравматического стрессового расстройства
(PTSD – Post-Traumatic Stress Disorder) и той разнообразности его форм в зависимости от культуры, в контекст которой оно помещено. Эта задумка «Признаки жертвы» (Victims’ Symptom) пред-
ставляет собой веб-проект (http://victims.labforculture.org), состо-
ящий из коллекции интервью, эссе и заявлений, касающихся случаев травматического опыта из далекого прошлого и недавнего настоящего. Исследовательским «полем», в частности, служат случаи из Сребреницы (Srebrenica), Палестины и Косово, иногда с конфликтующими представлениями и нарративами. Трибуна, предоставленная «молчащим», тем, кто не высказывался идеально вписывается в задачи, поставленные организаторами воркшопа. Однако в современной социологической и антропологической исследовательской литературе определенное сомнение и критику вызывает медикализация и чрезмерная психологизация травматического опыта (что тоже до опасного близко к границе между биологизацией, реификацией и конструктивистским походом), который сообщается через термин ПТСР (PTSD) – посттравматическое стрессовое расстройство. В этнографии навахо и зуни эти культурные, а не биологические различия в путях преодоления травматического шока, пережитого участием во Второй мировой войне, блестяще описаны через кросскультурные исследования
(Аdair, Vogt 1949. Рр. 547–561).
Одна из тем, заявленных для обдумывания и постижения в проекте, затрагивает самые глубины интимности и идентичности, или интимной идентичности. Она касается чувств, ощущений, самовосприятия людей, которые оказались перед лицом жестокого выбора – продолжать жить, но «породниться» с Другим, или уйти и сохранить пресловутую и на столь много ладов воспетую «чистоту»40. Тема запрета и стыда (Taboo, shame and desire), тема Чести-Namus, тема «скандального родства» прони-
———————
40 Кто, как не антропологи, знает расистские, кровавые последствия представлений о «чистоте» (например, т.н. убийства чести в современных мигрантских сообществах европейских городов).
339
зывают обсуждение этих жизненных стратегий. Да, конечно, personal IS political41.
Презентация Дэвида Казанджьяна42 «Прошлое и будущее родства» анализирует смысловое поле родства (a struggle over the meaning of kinship) в рамках того же проекта «Свидание вслепую». Дэвид Казанджьян касается различных аспектов и интерпретаций родства, национализма и того, как они пересекаются. Он критикует подход к браку как к основе родства и как к основанию для родства. Бесспорно, с его точки зрения то, что нормативная власть (государство, так же, как и национализм в виде закрепленных институтов социального контроля) навязывает определенное поведение, в данном случае как бы скрепленный узами родства брак, чтобы контролировать повседневную жизнь.
Однако проблема в том, что на протяжении истории «родство способствовало тому, чтобы оправдывать насилие в своих самых разных формах (речь идет об актах насилия нормативной власти, применяемых национализмом, как диаспорическим, так и государственным). Наряду с этим ненормативные формы интимности возведены в ранг «странных», отклоняющихся от заданной нормы с целью их подавления и исключения. Можем ли мы вообразить себе родство, которое противостоит такому насилию? Каковы будущие, беспрецедентные формы родства?». Не пытаясь ответить на эти вопросы напрямую, Дэвид предложил прочтение «культурного текста» (cultural text), который и сам задает эти же самые вопросы.
———————
41Вспоминаю страстные, доходящие до исступленного крика споры в Ереване после просмотра фильма «Арарат» канадского кинорежиссера Атома Эгояна. Армянкам Еревана показался оскорбительным эпизод, в котором турецкий аскер насилует армянку, лежащую на телеге (под которой находится ее испуганная маленькая дочь). «Режиссер или сценарист ошибается, они не могли не сопротивляться, этого не могло быть...». Меня ошеломило то, как (1) информация в скобках (см. выше) ускользнула от внимания озабоченных пресловутым стыдом, попранной честью женщин, и (2) мифологема Намуса не оставляет места для понимания того, что СТЫДНО вообще-таки должно быть насильнику, а не жертве. И это déjà vu стало одним из самых удручающих, потому что звучит и выглядит как моральный тупик.
42David Kazanjian (University of Pennsylvania): “Kinship’s Past, Kinship's Futures”.
340