Сценическое решение развести Юру и Лару по разным концам зала подготавливает сближение: размещение героев на противоположных сторонах зала актуализирует образ круга, подчеркивающий то, что герои некогда не пересекавшихся кругов социальной иерархии, впервые оказываются как бы на одной плоскости, буквально в одном круге.
Возможно потому, что "Елка у Свентицких" - первая сцена пьесы, в которой Живаго видит Лару, соотношение активности и пассивности между Живаго и Комаровским больше напоминает эпизод первой встречи Лары и Живаго в номерах, нежели романную елку у Свентицких. В романе Комаровский после выстрела повторяет в отчаянии "что она наделала, что она наделала" и говорит о том, что Лара стреляла в него (причем собственно его голос не звучит - реплика восстанавливается со слов переспросившей Корнаковой), Живаго мгновенно проникается сочувствием к Ларе, подбегает, чтобы привести ее в чувства, но, опомнившись, подходит сначала к Корнакову. В пьесе Комаровский не только сам произносит восстанавливаемую со слов Корнаковой реплику, но подходит к Ларе и даже начинает оправдывать ее по плану, составленному им много позже ("Это состояние аффекта" как бы подготавливает использование заключения о невменяемости Лары для освобождения от наказания), Живаго - поскольку в пьесе Лару вводят в зал позже и Корнакова зовет доктора, не уточняя фамилию В романе Корнакова зовет доктора Дрокова [ДЖ, 86]. - добровольно вызывается посмотреть рану Корнакова, когда вводят Лару - "стоит в нерешительности". Встреча в номерах и елка у Свентицких как бы накладываются, и Живаго оказывается в роли зрителя, завороженного Ларой и "зрелищем порабощения девушки", на елке у Свентицких.
Быстро гаснущий в финале сцены свет символизирует, с одной стороны, смерть Анны Ивановны (потому бальная музыка сменяется "Вечной памятью"), с другой - грядущую неизвестность: выстрел Лары и смерть Анны Ивановны - "два синхронизированных события, знаменующие освобождение обеих пар героев от власти прошлого и их выход в самостоятельную жизнь" Щеглов Ю.К. О некоторых спорных чертах поэтики позднего Пастернака (Авантюрно-мелодраматическая техника в "Докторе Живаго") // Щеглов Ю.К. Проза. Поэзия. Поэтика: Избранные работы. - М.: Новое литературное обозрение, 2012- С.476. , слова "Вечной памяти" оказываются синонимичны молению о чаше. Выход героев из их кругов (Лара разрывает "заколдованный круг порабощенности" Тюпа И.В. Архитектоника и композиция / Поэтика "Доктора Живаго" в нарратологическом прочтении. - с. 21. выстрелом, семейный круг идиллии Громеко распадается со смертью Анны Ивановны) знаменует их полноценное взаимодействие в следующей сцене.
"В военном госпитале"
Хотя после елки у Свентицких произошло несколько значимых эпизодов в жизни Живаго - отправка на фронт, роды Тони, контузия, выбор эпизода в госпитале можно объяснить несколькими причинами: в госпитале происходит следующая встреча Живаго и Лары Об их пересечении в сцене у перевязочного пункта знает только повествователь: "сестра была Лара, Гордон и Живаго - свидетели, все они? были вместе, все были рядом, и одни не узнали друг друга, другие не знали никогда <...>" [ДЖ, 118]., в которую, благодаря единству места, возможно вложить историю развития их отношений в Мелюзеево, соположение сцены "В госпитале" с "Елкой у Свентицких" обнажает сюжетный принцип романа - слияние личных революций с общей "Главенствующая тема романа - преображение всей российской действительности. Однако параллельно с этим и независимо от этого действительность меняется для отдельных персонажей, когда их индивидуальная жизнь проходит какие-то кризисные точки" (Кузнецов И.В. Внутренний сюжет / Поэтика "Доктора Живаго" в нарратологическом прочтении - с. 188). [ДЖ, 145-146]. Это объясняет параллелизм мизансцен: хотя в романе эвакогоспиталь "затерян в одном из городков Западного края у железной дороги, по соседству со ставкою" [ДЖ, 126], поэтому вместо отзвуков боя слышны подчеркнуто мирные звуки "Ночь была полна тихих, таинственных звуков. Рядом в коридоре капала вода из рукомойника, мерно, с оттяжкою. Где-то? за окном шептались. Где-то, где начинались огороды, поливали? огурцы на грядках, переливая воду из ведра в ведро, и гремели? цепью, набирая ее из колодца" [ДЖ, 140]., "погромыхивание артиллерии" в пьесе обозначает время и место действия, выстрел Лары как "личная революция" "Выстрел Лары в Комаровского предваряет обновление героини, проходящей через кризис и временную смерть, впадая в лихорадочный жар и полуобморочное состояние" (Федунина О.В. Жесты / Поэтика "Доктора Живаго" в нарратологическом прочтении - с. 195). Выстрел Лары как "личная революция" делает неслучайным предположение Живаго о том, что Лара - политическая. как бы умножается и свидетельствует о масштабных переменах. Хотя в романе мелюзеевские митинги предстают скорее риторическими состязаниями "Убедительным аргументом в пользу предположения о дискредитации Пастернаком спора как речевого жанра является "риторический поединок" Устиньи и Гинца на митинге в Мелюзеево" (Гримова О.А. Жанровое своеобразие романа / Поэтика "Доктора Живаго" в нарратологическом прочтении - с. 323)., а "Варшавянка" и "Марсельеза" звучат на демонстрации в Москве [ДЖ, 37], их звучание на митинге в пьесе составляет параллель "Вечной памяти" в "Елке у Свентицких": похороны Анны Ивановны соотнесены с похоронами старого режима ("Отречемся от старого мира, / Отряхнем его прах (курсив мой - Е.Б.) с наших ног!"), "личная революция" дома Громеко предшествует "общей революции". Пластичность звука как способность принимать различные формы из исходной (в финале сцены "стук в дверь" преобразуется в "что-то другое", потом в "ритм колес", потом в "стук в дверь") в пьесе проводит параллель между ожидаемой встречей с Тоней и тщетно ожидаемой встречей с Ларой (романный звонок в дверь дома Громеко заменяется стуком). Отсутствующее в романе обращение Живаго к Ларе в конце сцены строится по принципу обращения к недоступному адресату, как и обращение к Богу в финале "Елки у Свентицких" Об этой форме функционирования диалога в романе: Danov D.K. Dialogic Poetics: Doktor Zhivago / Slavic Review. - Cambridge University Press, 1991. - Vol. 50. №4. - pp. 959-960..
Рассуждение Живаго о военной журналистике, в романе обращенное к Гордону в одну из фронтовых ночей, в пьесе переносится в эвакогоспиталь (исключается фрагмент о том, что журналисты "обходят раненых", поскольку в мелюзеевском госпитале их не было) и адресуется Галиуллину ("Ты подумай только" -> "Подумайте только"), поэтому вместо Галиуллина Живаго читает газету, а не Тонины письма. Недостоверность слов Галиуллина об Антипове, в романе фиксируемая авторской ремаркой "У Галиуллина не хватило духу подтвердить ее сведения, почерпнутые из слухов. Он решил соврать ей, чтобы ее успокоить" [ДЖ, 127]. и историями несоответствия слов/действий Галиуллина действительности К моменту появления Галиуллина в госпитале читателю известна его инициатива отправиться на фронт, вызванная конфликтом с Худолеевым, но командованием увиденная как проявление самоотверженности, впоследствии опровергаемое свидетельство о смерти Антипова и промедление в извещении об этом Лары., в пьесе, вероятно, воссоздается в его первой реплике: отражающая то, как "Галиуллин <...> возмущался пробелами, оставленными в печати цензурою" [ДЖ, 126], реплика предсказывает "важные сообщения", "нечто необычное и непредвиденное", чем оказывается "чрезвычайное сообщение" о запоздании обеда и "новой сестрице милосердия".
Не возникающий в романе сюжет о краже кобылы дезертирами, очевидно, складывается из замечаний о том, что дезертиры из разбитой Зыбушинской республики засели неподалеку от Бирючей [ДЖ, 133], и о том, что "больные коротали оставшееся до него [обеда] время кто чем мог" Возможно, в этом эпизоде преломилось дело из послужного списка Стрельникова "о разграблении маршрута с продовольствием четырнадцатым пехотным полком на станции Медвежья Пойма" [ДЖ, 249], однако факт дезертирства полка и отношение Медвежьей Поймы к Мелюзеево неизвестны. [ДЖ, 127], и вводит в реминисцентный слой пьесы значимый для понимания "Доктора Живаго" На значимость толстовского романа для Пастернака указывает упоминание о нем в дневнике Юрия Живаго, а также обозначенная К.М. Поливановым традиция исследования взаимодействия романов (Поливанов К.М. "Доктор Живаго" как исторический роман: дисс. докт. философ. по русс. лит.: защищена 29.05.2015. утв.: 22.04.2015. - Тарту, 2015. - с. 52-55). Сравнивал роман с "Войной и миром" и Самойлов (""Живаго" - великий и самостоятельный роман. Роман органических и неконъюнктурных идей, как все великие романы. Нескоро он проникнет в толщу народа, как "Война и мир". Но влияние его на Россию не может не быть благотворно." [II, 313]). роман "Война и мир".
Мотив окна в пьесе актуализируется в тех же сценах, что и в романе (открытое окно при встрече Юрия и Лары, объяснение при окнах, отворенных в сад, (в романе) / у окна (в пьесе), стук липы в окно как напоминание о Ларе), а также в тот момент, когда Лара пыталась справиться с собой, вспомнив о смерти Антипова: в романе она выходит из палаты [ДЖ, 127], в пьесе - отходит к окну, что, помимо прагматических соображений Уход героини со сцены в напряженный момент снизил бы напряжение действия, "Юрий Андреевич [не] наблюдал [бы] ее волнение и слезы" [ДЖ, 127]. , можно объяснить необходимостью актуализировать образ Лариной идиллии с Антиповым "Если бы где-то вдали, на краю света, чудом затеплилось окно нашего дома с лампою и книгами на Пашином письменном столе, я бы, кажется, на коленях ползком приползла туда" [ДЖ, 400]., разрушаемый известием о его смерти.
Интимизации отношений Живаго и Лары в сцене способствуют исключение эпистолярной линии Живаго и Тони и фрагментов автоцензуры. Мысли Лары о Живаго прерываются в пьесе известием о революции, в романе - она сама переводит их течение к Катеньке. Так же не доходя до Катеньки, но уже Ларой в пьесе прерывается размышление о желании "довериться самому главному, силе жизни, или красоте, или правде" При том, что исключение автоцензуры по-разному сближает Лару с Живаго (прерывание мыслей о Живаго революцией не заставляет Лару прервать себя словами "Но дело не в этом", исключение Катеньки из внутреннего монолога о желании "довериться самому главному" позволяет озвучить интимные мысли Юрию Живаго), невозможность сближения выражает введенная ДС фраза "Я все знаю о муже. И теперь отвечаю за дочь", но и она звучит не в размышлении про себя, а как ответ на живаговское "Как бы я хотел, чтоб вы уехали до этой каши" [ДС, 214]. [ДЖ, 214]. Вопрос Живаго "Неужели нельзя взрослому мужчине заговорить со взрослой женщиной, чтобы тотчас не заподозрили какую-то "подкладку"?" в романе отражает переосмысление автоцензуры (Живаго не заговорил с Ларой потому, что "подумал, что даже стуком наведываться к человеку, утомленному дорогой, неудобно и навязчиво" [ДЖ, 139]), в пьесе - отклик на намек мадемуазель Флери. В романе Живаго сам прерывает признание ("Ах, я забылся! Простите, пожалуйста" [ДЖ, 146]), в пьесе - Лара. Появление мадемуазель Флери также выполняет функцию снижения, "заземления" размышлений Живаго, в романе осуществляемого за счет предложений сменить утюг.
Помещение в сцену признания диалога о Комаровском, в романе происходящего в Юрятине, с одной стороны, соотносится с текстом (в юрятинском диалоге Лара упоминает, что сцену в номерах Живаго напомнил ей в Мелюзееве [ДЖ, 397]), с другой, мотивирует откровенность Живаго в первом сценическом диалоге с Ларой (в романе откровенность подготавливает период общения) и выражение желания сделать Лару довольной её судьбой ("загадочно невеселый взгляд" предварительно поясняется воспоминанием о предшествующих встречах, одна из которых не изображена в романе). Хотя Лара отказывается принять признание, в пьесе она не называет его "роковым заблуждением", отчасти, возможно, потому, что упоминание предшествующих встреч свидетельствует о верности их назначенного роком сближения. В романе в эпизоде бури мадемуазель Флери предполагает в госте Лару или Галиуллина, во тьму они с доктором обращают вопрос "Кто там?", в пьесе предполагают Лару, безответное обращение Живаго к ней напоминает последовавшее за ее увозом Комаровским.
"В Москве. Перед домом и в доме"
Вечер с уткой представлен в пьесе как первый после возвращения в Москву, поэтому отчасти снимается дискоммуникация. В романе вечер с уткой состоялся "на второй или третий день его [Живаго] приезда" [ДЖ, 173], а "в течение нескольких следующих [за приездом] дней обнаружилось, до какой степени он [Живаго] одинок" [ДЖ, 173]. В эти дни вслед за восторженной первой встречей с дядей Юрий видит его неузнаваемым в обществе и узнает предысторию его приезда в Москву [ДЖ, 177]. В пьесе отражено впечатление первой встречи (Юра и Николай Николаевич "бросаются друг к другу, взволнованные, растроганные встречей" [ДС, 220]) и указание на то, что Николай Николаевич в Москве проездом (без пояснений). Неприкосновенная значимость общения Веденяпина и Живаго в пьесе подчеркивается жестом Тони ("Чтобы дать им время одолеть волнение, Тоня ставит на стол утку" [ДС, 220]), в романе - разрушается ее словами с порога ("Очень изменился, ты разочаруешься. Проездом застрял в Петербурге, обольшевичился" [ДЖ, 169]). Разговор у печки с Тоней в пьесе, часть которого (о печке) в романе происходила между Живаго и прозектором [ДЖ, 185], часть составляет намеченный Тоня: "Я тебе написала глупости. Прости. Но надо будет поговорить" [ДЖ, 166]. в романе, но не изображенный диалог об Антиповой, изображает согласие между ними, в романе печка становится причиной конфликта [ДЖ, 187], из высказываний Тони об Антиповой юрятинскому письму об эмиграции предшествует только мелюзеевское письмо о разрыве [ДЖ, 131]. Поскольку жизнь Живаго после второго возвращения в Москву в пьесе не изображается, в Тониных словах не намечается грядущий бунт Маркела Исключаются слова о том, что Маркел "себе на уме", "при других все дурачок, дурачком, а сам втайне на всякий случай ножик точит. Да вот не решил еще, на кого, казанская сирота"[ДЖ, 167-168].. История женитьбы Дудорова - в пьесе одна из первых и последняя реплика Гордона, поэтому, хотя слова его нового лексикона эксплицированы ("забавно" повторяется дважды, в реплике о новостях - "немало занятного"), доктор, вероятно, еще не успевает заметить его изменение. Разрешается дискоммуникация с Дудоровым: в романе подчеркивается общение на "вы", в пьесе оно соблюдено, но "Дудоров и Живаго тоже обнимаются" [ДС, 219], Дудоров с первого раза слышит ответ Живаго на вопрос о "Войне и мире" и "Флейте-позвоночнике", более того, отвечает на него "Самый трагический текст оптимистичен, если в нем герои слышат друг друга" (Степанов А.Д. Проблемы коммуникации у Чехова. - М.: Языки славянской культуры, 2005. - с. 57. цит. по: Гримова О.А. Жанровое своеобразие романа / Поэтика "Доктора Живаго" в нарратологическом прочтении. - с. 320). Готовые разгореться споры (между Дудоровым и Живаго, Веденяпиным и Громеко), обозначившие бы невозможность взаимопонимания (спор Дудорова и Живаго о Маяковском, выходящий на тему вкуса - "Дудоров: Но согласитесь, что это за счет вкуса…"[ДС, 220] - мог привести Живаго к поздней мысли о "бедствии среднего вкуса" Дудорова и Гордона [ДЖ, 478], спор Веденяпина и Громеко, по словам Тони, дойти до хрипоты [ДЖ, 169]), прерываются появлением гостей. Роскошность утки не раздражает [ДЖ, 173], а подчеркивается репликой Дудорова [ДС, 219], встречается "одобрительными возгласами Гордона и Дудорова" [ДС, 220]. Вместо романного замыкания внутреннего мира героя, выраженного сначала одиночеством среди друзей ("В течение нескольких следующих дней обнаружилось, до какой степени он одинок. <...> Странно потускнели и обесцветились друзья" [ДЖ, 173], "Изо всех людей на свете я люблю только тебя [Тоню] и папу" [ДЖ, 182]), потом среди родных (конфликты с Тоней из-за печки и Сашиной простуды, неуслышанный Александром Александровичем монолог о "великолепной хирургии" [ДЖ, 193]) происходит обратное: пророчество о влиянии революции получает сосредоточенное внимание [ДС, 221], разговор о ней становится возможен с Маркелом [ДС, 222-223].