36
Как бы ни были интересны размышления М. Полани, они не снимают проблемы того, насколько культурнозначимым оказывается
личностное знание, какова степень его объективности. Главная же заслуга Полани состоит в том, что концепция личностного знания
пошатнула, казалось бы, незыблемую установку на важность исключительно истинного знания. Выражение истинное знание
можно смягчить и заменить на общепринятое знание. Вывод Полани предполагает для личностного знания значимость никак не меньшую,
нежели для знания общепринятого. Отсюда и нацеленность на необходимость исследования особенностей личностных обретений на пути познания. Полани и Фейерабенд близки в том, что призывают обратить внимание на все то уникальное, не прошедшее культурного усреднения личностное начало, столь ценное в поисках нового.
Проблема личностного знания оказывается чрезвычайно актуальной при рассмотрении многомерного мышления, которое, в соответствии с позициями, представленными на следующих этапах данного исследования, значительно более личностно, нежели мышление линейное.
Проблема сознания
Следующая проблемная зона, которая, по сути, в первую очередь стимулировала размышления о многомерном мышлении, связана с определением того, что есть сознание. Понятие сознание, несомненно,
является связующим для всего обретаемого человечеством знания. К
сожалению, эта связующая функция часто оборачивается разделяющей, ибо как только философы, принадлежащие к разным философским школам, начинают обсуждать проблему сознания, то приходят к выводам, лежащим в абсолютно различных плоскостях, с
трудом поддающихся сопоставлению. Что же касается возможности соотнесения в едином пространстве концепций сознания,
существующих не только в философии, но и в различных науках, то подобное даже сложно предположить, слишком уж разными оказываются языки, с помощью которых осуществляются соответствующие исследования. Аналогичная ситуация имеет место не только при изучении сознания, но и при осмыслении многих
37
сложных объектов, к примеру – времени, пространства, информации
и пр.
Массивы накопленного исследовательского материала по проблеме сознания усложняют даже попытку обнаружения главных проблемных напряжений, формирующих соответствующее исследовательское поле. Потому каждый конкретный прецедент проблематизации может быть подвергнут немедленной критике с различных сторон. Отмеченное, однако, не является препятствием для осуществления движения в соответствующем направлении. Один из вариантов подобной проблематизации может быть представлен следующими векторами.
Вектор первый: где искать сознание?
Пожалуй, главное проблемное напряжение в изучении сознания связано с поисками ответа на вопрос о том, где следует искать локализацию сознания. Достаточно традиционно сознание связывают с функционированием головного мозга, тем самым исследование сознания отождествляется с исследованием мозга. Однако не является ли подобное отождествление принципиальным искажением имеющей место реальности? Изучая мозг, человек может узнать много полезного о соответствующем органе, но приблизится ли он к разрешению загадок сознания? Как верно отмечал М. Мамардашвили,
традиционно мы «вписываем акты сознания в границы анатомического очертания человека. Но, возможно, существенным каким-то привычным образом сознание размещено вне индивида и представляет собой какое-то пространственно-подобное или полевое образование» [7, с. 73]. Или иначе: «сознание – нечто, что между нашими головами» [7, с. 81]. Но и при этом возникает вопрос о том,
что же такое есть таинственное НЕЧТО? Мамардашвили полагал, что существенных прорывов в исследованиях сознания следует ожидать не от случайных прозрений гениев-одиночек, а от значительного развития социальных структур и форм демократии [7, с. 81].
Приведенную точку зрения можно полностью разделить, если признать определенную двойственность сознания: с одной стороны,
сознание является глубоко личностным, субъектным образованием,
но с другой – сознание это коллективный феномен. Элементарным
38
аргументом сказанному является невозможность существования сознания вне языка, который, в свою очередь, является продуктом развития всего человечества.
Вектор второй: пограничность сознания
Отмеченная выше двойственность сознания, двойственность личного
и надличного, субъективного и коллективного актуализирует представления о пограничности. Соответствующая пограничность обнаруживает принципиальный гносеологический разрыв, ибо любая граница появляется там, где имеет место разрыв.
У Мамардашвили пограничность сознания толкуется следующим образом: сознание – это «взаимоотношение с иным, к которому мы не можем непрерывным образом перейти продолжением своих собственных сил. И вот это место перехода, или место связности, и
есть сознание» [6, с. 48]. Граничность сознания проявляется такой же важнейшей его особенностью, как связность, понимаемая как способность связывать то, что вне сознания разделено. Фактически функция связывания, соединения отражена в самом термине сознание:
русское СО-знание или – совместное знание. Латинское происхождение термина сознание обусловлено корнями cum и sciare,
что тоже означает совместное знание. В схоластике слово сonscientia
употреблялось в двух значениях: как совесть, или нравственное сознание, и когнитивная способность, у Декарта и Лейбница оно уже означало ментальную функцию. В современном английском языке сознание обозначается как conscieousness, правда, иногда используется термин mind.
По поводу способности сознания к связыванию у Мамардашвили есть еще одно интересное замечание: сознание «фактически есть связность одного с другим. То есть связность с тем, что мы не могли бы понять, если бы уже не понимали. В этом смысле иметь сознание – значит иметь тавтологию» [7, с. 47]. В приведенном высказывании важно обратить внимание на один очень интересный в методологическом плане момент, а именно на роль тавтологии в
процессе работы сознания (более подробно возможности тавтологии будут рассмотрены в четвертом разделе монографии, связанном с изучением особенностей функционирования концепта).
39
Вектор третий: два уровня существования сознания
Говоря о пограничности сознания, о его способности к связыванию,
актуализируется представление о самом фундаментальном связывании. С одной стороны, сознание обращено к объектам физически проявленного мира, оперирует знаниями,
зафиксированными с помощью языка. Но, с другой – сознание причастно трансцендентальному. Э. Кассирер по этому поводу писал: «Разве анализ сознания не ведет нас к последнему и изначальному, не подлежащему дальнейшему разложению и в таковом не нуждающемуся?» [4, с. 27]. Последнее и изначальное является принципиально иным уровнем по отношению к проявленному.
Сознание же преодолевает отмеченную уровневую разделенность.
Уникальность сознания заключается в способности связывать
актуальное с потенциально предзаданным, обеспечивая при этом глубинную мировую цельность.
Двухуровневость сознания можно мыслить и совершенно по-иному.
Для этого необходимо обратиться к категориальному статусу
сознания. Как и у любой категории, у сознания проявляется определенная двойственность. По этому поводу Н. Гартман справедливо замечал, что суть категорий «в двойственности их проявления: с одной стороны – как принципов познания, с другой стороны – как принципов бытия. Вместо одного царства категорий теперь следует считаться с двумя, причем основная трудность – в
точном проведении границы их тождества… Она непроста постольку,
поскольку неразрешима путем простого проведения граничной черты» (цит по [5, с. 45]). Онтологическая и гносеологическая
ипостаси сознания приводят к многочисленным перепутываниям,
соскальзываниям с одного уровня рассмотрения на другой. Но именно эта двуликость позволяет сознанию непрерывно поддерживать изначальную целостность. Или, как отмечал Э.Кассирер, «всякое частное в сознании «существует» лишь благодаря тому, что потенциально заключает в себе целое и как бы находится в постоянном движении к нему» [4, Т.1, с. 42].
Вектор четвертый: изменчивость или пластичность сознания
40
Еще одним важнейшим направлением исследования сознания является рассмотрение его изменчивости. М. Мамардашвили писал:
«Каждый раз, как только мы зафиксировали какой-то процесс становления сознания, оно уже не то, что мы зафиксировали» [7, с. 76]. Процесс фиксации чего-то нового отражается в самом сознании,
меняя его. Как только мы понимает что-либо в функционировании сознании, сознание тот час же меняется, становясь чем-то иным, что уже не вполне возможно понять и все повторяется заново. При этом вспоминается очень точное сравнение Э. Кассирера сознания с мифологическим Протеем: «понятие сознания подобно некоему Протею философии. Оно всплывает в различных проблемных ее областях, но ни в одной из них не сохраняет тот же самый облик, все время меняясь в своем значении. На него притязают и метафизика, и
теория познания, и эмпирическая психология, и чистая феноменология. Из многообразных его привязанностей растут и раздуваются пограничные конфликты между различными областями философской мысли» [4, с. 48]. Изменчивость сознания приводит к тому, что для обозрения множества модусов его существования целесообразен переход к многомерности. Именно поэтому размышления о многомерном мышлении тесно связаны с размышлениями о сознании, а проблемы сознания могут натолкнуть на обнаружение перспективных направлений исследования многомерного мышления.
Проблема многомерного мышления
Существующее многоголосие в понимании природы сознания
приводит к появлению своеобразной какофонии и ощущению обреченности человеческой мысли на застревание в частных концептуальных подходах, обреченности на невозможность целостного видения результатов проводимых исследований.
Складывающуюся ситуацию очень ярко охарактеризовал М.
Мамардашвили: «Вместо однородной, уходящей в бесконечность плоскости сознания выявились его археологические глубины: оно оказалось чем-то многомерным, объемным, пронизанным детерминизмами на различных одновременно существующих уровнях
– на уровнях механики социального, механики бессознательного,