121
носорога и саранчи», находящимися в оцепенении «непроясненного морока». Это поколения, которые не смогли явить миру фактов сознания, плодов сопричастия структурам сознания. Поиски причин возможных когнитивных сбоев является отдельной, достаточно интересной исследовательской задачей. В рамках же данного исследования достаточно отметить возможность существования суждений, фактами сознания не являющихся.
Мировые события, мировые объекты
Понимание особенностей функционирования сферы сознания не будет полным, если не прояснить представлений о мировых событиях
имировых объектах. Мамардашвили и Пятигорский полагают, что мировые события оказываются тем материалом, из которого конструируются мифы. При этом важно понимать, что мировых событий, как таковых, не так уж и много. Главное преимущество введения представлений о мировых событиях заключается в том, что при подобном введении возникает возможность избавления от проблемы пространственно-временных связей, эта проблема может быть передана в сферу этнографии и антропологии. Таким образом сознание оказывается культуронезависимым. Как отмечают авторы, «в результате событие, отраженное в индийской мифологии, и
событие, отраженное в греческой мифологии, могут быть посредством понятия мирового события взяты в одной точке линии как одно событие; то есть как один объект, находящийся в одной точке..» [9, с. 55]. Перевод взгляда на мировые события, взятые в своей культурной отстраненности, в каком-то смысле, дает возможность абстрагирования (дистанциирования) от процессов мирового развертывания. Сфера сознания по отношению к мировому событию
имировому объекту предстает неким «универсальным наблюдателем» [9, с. 55]. Очевидно, что при осмыслении подобного подхода возникает множество вопросов, к примеру: существует ли корреляция между мировыми событиями и структурой сознания или
– как связаны мировые события и состояния сознания?
Прагмема
И, наконец, особое место среди ключевых терминов разбираемого исследовательского аппарата принадлежит прагмеме.
122
Целесообразность введения представлений о прагмеме, по мнению авторов, вызвана существованием ряда особых объектов, к которым следует отнести, к примеру, сознание и язык. Мамардашвили и Пятигорский называли указанные объекты метапредметами и
замечали, что сознание, равно как и язык, функционирует лишь потому, что есть нечто, некоторое знание о сознании, о языке: «метавысказывания о предметах, являющиеся одновременно элементом функционирования самого этого предмета, могут быть даны и существовать в совершенно объективной форме как предметы или как объективации, если угодно» [9, с. 34-35]. Такие образования авторы и назвали прагмемами, существующими в силу
прагматической связи человека и ситуации. Идея целесообразности рассмотрения прагмем как особых когнитивных образований возникла у Мамардашвили и Пятигорского в результате исследования ранних буддийских текстов, в которых обнаруживала себя первая древнеиндийская теория сознания, представлявшая «совокупность прагмем как элементов самого сознания, а не теории (или науки) о
нем» [9, с. 35].
Пятигорский и Мамардашвили рассматривали прагмемы в роли элементов первичного метаязыка, вырабатываемых, подобно неким
метаобразованиям, в результате языкового функционирования. При этом первичный метаязык в рассматриваемом подходе существует наряду с метаязыком вторичным, который создается на этапе метатеоретического конструирования. Достаточно понятно, что признание факта существования первичного метаязыка усложняет построение метатеории, ибо при этом возникат необходимость учета уже двух языков.
Интересно то, что размышления Пятигорского и Мамардашвили об
особых образованиях в языке удивительно напоминают отдельные моменты синергетических толкований процессов, происходящих в сложных, открытых, нелинейных системах. Так, авторы пишут: «Мы можем просто представить, что какие-то явления (а не именно
«субъект») сами могут выработать какие-то метаобразования, что какой-то язык может и сегодня порождать какие-то метаязыковые образования» [9, с. 34]. С одной стороны, отмеченное напоминает самоорганизационные процессы, происходящие в сложных системах.
123
Но, с другой – сложно согласиться с представленной позицией в том,
что язык самостоятельно, без оперирующего языком субъекта,
способен к самоорганизации. Скорее следует обратиться к точке зрения, развиваемой современными российскими философами В.И.
Аршиновым и Я.Б. Свирским о том, что язык и субъект,
оперирующий языком, являют собой некую целостность, которая и проявляет способность к самоорганизационным процессам [1] (более подробно соответствующие взгляды исследуются в разделе,
посвященном современным подходам к пониманию пространства).
Пытаясь теперь развиваемую М.К. Мамардашвили и А.М.
Пятигорским метатеорию сознания обозреть в целом сквозь призму терминов, с помощью которых соответствующий подход выстраивается, целесообразно обратить внимание на следующие моменты:
1. С Мамардашвили и Пятигорским, несомненно, следует согласиться в том, что существует некий особый ряд объектов,
которые авторы назвали метапредметами и к которым отнесли
сознание и язык. Выделенность соответствующих объектов обусловлена тем, что они с трудом поддаются объективации,
понимаемой как дистанциирование, разведение субъекта познающего
и объекта познания. Подобные объекты предстают не просто как
очень сложные образования, но как объекты, принимающие участие в самом процессе познания, и тем самым предполагают для своего исследования разработки принципиально новых познавательных подходов. Такие подходы, как отмечают авторы, не могут быть наукой, следовательно, не могут строиться с помощью традиционного для науки понятийно-категориального аппарата. Исследование
метапредметов предполагает оперирования прагмемами как особыми языковыми образованиями, глубинно связанными с метапредметным
бытием. Соглашаясь с Мамардашвили и Пятигорским в признании самого факта существования метапредметов как особо сложных объектов, специфических в своем когнитивном статусе, имеет смысл продолжить размышления авторов, по крайней мере, в двух направлениях.
Первое направление естественно связывается с вопросом о том,
следует ли ограничить число соответствующих объектов языком и
124
сознанием либо необходимо признать факт существования и других
объектов, имеющих схожий когнитивный статус. В самом первом приближении в качестве претендентов на роль подобных объектов можно рассматривать пространство и время, способы существования которых во многом предопределяются функционированием самого
сознания. Более того, сознание, язык, пространство, время образуют в своем единстве некую когнитивную целостность, создающую и задающую мерность того или иного познавательного акта. Пояснить сказанное можно на примере той же метатеории сознания
Мамардашвили и Пятигорского. Введением представлений о сфере сознания авторы фактически фиксируют способ пространственной развертываемости создаваемого метатеоретического построения.
Одновременно, постоянно подчеркивая необходимость выстраивания
исторически независимого подхода, они стремятся как бы
отключить время, хотя, вероятно, более правомерно рассуждать не об отключении времени, а о специфическом способе его учета.
Таким образом, если допустить, что сознание естественным образом проявляется через язык, который, в свою очередь, имеет
пространственно-временную развертку, то любые способы исследования сознания предполагают учета соответствующего пространственно-временного развертывания.
Второе направление, в котором можно продолжить размышления Мамардашвили и Пятигорского о метапредметах, связано с поиском ответа на вопрос: как может быть практически осуществлено исследование соответствующих образований? Если согласиться с тем,
что практика подобного изучения требует метатеоретического уровня рассмотрения, на котором, во-первых, нецелесообразно использование понятийного аппарата, эффективно работающего при проведении теоретического анализа, во-вторых, этот уровень должен быть культуронезависимым, то естественно задать вопрос: какие иные
формы, помимо прагмем, могут использоваться в соответствующих метатеоретических разработках?
2. Очевидный интерес представляет развиваемая Мамардашвили и Пятигорским идея о структурах сознания как исконнозаданностях,
имеющих внеличностное, квазипредметное проявление. Направления,
в которых интересно размышлять о структурах сознания, можно
125
связать со следующими вопросами. Во-первых, является ли сознание
первой проявленной данностью, в которой соответствующие структуры себя обнаруживают? Во-вторых, каковы отличительные особенности отдельных структур сознания и каково количество тех структур, о которых в настоящий момент можно рассуждать? В-
третьих, в каком отношении структуры сознания находятся к иным структурным проявленностям мира? В-четвертых, как понимать мысль Пятигорского и Мамардашвили о том, что структура сознания представляется «каким-то чисто «пространственным» образом существования сознания»?
К сожалению, в данном исследовании не предполагается вести речь о структурах сознания. Лишь косвенно, в контексте размышлений о
гештальте сознания, будет затронут вопрос о подобных структурах. 3. Развиваемый Мамардашвили и Пятигорским подход к организации метатеоретических построений актуализирует размышления о многомерном мышлении. Вероятно, наконец пришло время более четко определить (насколько вообще подобная четкость допустима в начале проводимого исследования), что именно автор
данного текста понимает под многомерным мышлением.
Многомерное мышление, во-первых, – это мышление, при котором осуществляется оперирование словом в его многомерной ипостаси,
предполагающей допустимость фиксирования за одним и тем же термином различных смыслов, общее количество которых можно рассматривать как некое открытое множество. Смысловое множество,
соответствующее одному и тому же слову, актуализируется сознанием и задает тем самым (или – предопределяет) возможную когнитивную мерность. Широкое смысловое многообразие в первую очередь свойственно словам, обозначающим метапредметы (в смысле Мамардашивили и Пятигорского) а также словам, обозначающим другие достаточно сложные объекты. В то же время из сказанного не вытекает, что, допуская возможность смысловой многомерности,
человек оказывается перед лицом разрушающей коммуникацию смысловой неопределенности языка. Главное, что важно подчеркнуть,
состоит в том, что смысловая многомерность предстает, в первую очередь, внутренним переживанием мыслящего субъекта, субъекта,
осуществляющего многомерный мыслительный акт. Что же касается