206
смысл, схваченный знаком, уже по факту своей соответствующей проявленности предстает образованием многомерным. То есть,
знаковая проявленность смысла предопределяет его исходную многомерность.
5. Смысл, число и многомерность
Соотнесение смысла и числа позволило сделать вывод о том, что
смысл, находясь в тесном сопричастии мысли, выраженной посредством слова, выходит за границы вербальной проявленности и может быть соотнесен с числом. Традиционно способы соответствующих соотнесений рассматриваются в рамках гематрии –
учения о числовых значениях букв. Каждый смысл, представленный соответсвующим набором букв, может быть переведен в число и
зафиксирован числом. Смыслы и числа легко переливаются друг в друга, взаимообращаясь. И именно на отмеченном этапе взаимообращения смысл-число, число-смысл кроется возможность неоднозначности перевода, которая может толковаться как вновь образующаяся многомерность. Действительно, если тот или иной смысл, зафиксированный на том или ином языке можно однозначно
перевести в число (на основе правил соответствия букв числу), то перевод числа в слово или лучше – представление числа буквенным выражением уже оказывается принципиально неоднозначным. Во-
первых, число может быть представлено с помощью букв различных алфавитов (интересные размышления по этому поводу можно найти у известного востоковеда Евгения Штейнера). Во-вторых, по причине того, что сами правила гематрии делают перевод числа в слово
неоднозначным. Отмеченную неоднозначность можно толковать как многомерность.
Многомерность смысла можно представить и намного проще. Для этого необходимо вернуться к представлениям о семеме слова как множестве смыслов, фиксируемых с помощью соответствующего слова. Семема слова, равно как и ноэма, по своей природе являются многомерными образованиями. И через слово соответствующая многомерность находит свое отражение в мыслительных актах.
207
6. Смысл, значение и многомерность
Проведенное в данном исследовании соотнесение смысла и значения позволило зафиксировать внимание на весьма важном выводе, состоящем в том, что значение есть основание рассматривать как наиболее вероятный в данный культурный момент смысл,
закрепленный за тем или иным термином. Из всех возможных проявленных и циркулирующих в культуре смыслов, термину соответствующих, обнаруживается смысл, имеющий наибольший вероятностный вес. Этот смысл и определяется как значение термина.
Благодаря значению множество смыслов сворачивается, что делает термин однозначным, пригодным для осуществления операций формальной логики.
При последовательном продумывании способов мыслеоперирования настойчиво обнаруживает себя проблема терминологической многозначности. В рамках формальной логики соответствующую многозначность пытались разными способами устранить, для восстановления чистоты и правильности мышления. Параллельно попыткам очистить философскую мысль от всевозможных семантических вольностей развивались альтернативные способы философского выражения, в которых широко использовались метафоры. При этом казалось, что классическая логика лишилась доминирующих позиций в определении правил и норм философского мышления.
Фундаментальный сдвиг в складывающейся в философии ситуации связан с работами Э. Гуссерля, с одной стороны, обратившего пристальное внимание на смысл, во всей его потенциальной и явленной сложности, с другой, предложившего оперирование смыслами проводить с помощью четких процедур, проясненных в рамках феноменологического метода. Справедливости ради следует отметить, что не менее революционное прочувствование глубинной природы смысла имело место в практически синхронно Гуссерлю представленных интуициях о смысле П. Флоренского и А.Ф. Лосева.
Основная же заслуга основателя феноменологии состоит в том, что он не только прочувствовал когнитивный потенциал смысла, но и сделал его одним из ключевых элементов феноменологического метода.
208
Сегодня с высоты века двадцать первого видится, что в прошлом столетии мучительно зарождалась возможность многомерного скачка,
в результате которого должен был сформироваться сверхчеловек,
обнаруживающий новые ментальные способности. И если одним из символов эпохи Возрождения стала знаменитая «Венера» кисти Сандро Боттичелли, рождающаяся из морской пены, Венера как символ материи, овладение которой предчувствовал человек,
начинающий управлять своим сознанием (море, как известно,
знаменует глубины сознательного и бессознательного), то символ Второго Возрождения был иным. Это символ появления сверхчеловека, который вышел из пены слов подобно ницшевскому Заратуштре. Сверхчеловеческое, прочувствованное Ницше, люди пытались искали в безграничной власти, повергающей Бога,
покоряющей себе подобных и природу. Но, как всегда бывает, когда усилия предпринимаются в неверном направлении, соответствующие старания ничего иного не принесли, кроме шока, мук, которые поколения двадцатого века испили полной чашей. Философы настойчиво твердили о лингвистическом повороте, а люди совершали
ипереживали перевороты политические. Шаг к осознанию
многомерности слова осуществлялся через переосмысление переживаемых страданий. Переосмысление, отраженность пережитого в извлеченных смыслах, становилось той средой, в
которой зарождались интуиции по поводу многомерности.
Размышления о многомерности потребовали появления новых представлений о пространстве. Именно поэтому пространство
целесообразно рассматривать в качестве следующего после смысла
элемента терминологического базиса, в контексте которого целесообразно продвигаться по пути осознания многомерности.
209
ГЛАВА 3.
ЭЛЕМЕНТЫ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОГО БАЗИСА ИССЛЕДОВАНИЯ МНОГОМЕРНОГО МЫШЛЕНИЯ:
ПРОСТРАНСТВО, ИЕРАРХИЯ, КОНЦЕПТ
3.1. О пространстве многомерного мышления
3.1.1. Пространство: новые уровни различения
Но чем-то великим и трудноуловимым кажется топос .
Аристотель
Ключевые термины
общепринятые: пространство, место
авторские: многомерное мышление
К началу ХХ века в истории философии сложилось два подхода к толкованию пространства: субстанциональный и реляционный.
В рамках субстанционального подхода предполагалось, что
пространство самостоятельно существует наряду с материей и сознанием как их «пустое» вместилище. Все объекты и субъекты мыслятся присутствующими в пространстве, причем пространство
существует независимо от них и рассматривается как некая чистая протяженность. Соответствующая позиция берет свое начало от взглядов Демокрита и находит дальнейшее развитие у Ньютона,
рассматривавшего абсолютно пустое пространство, вмещающее
материю и не зависящее от нее, остающееся всегда одинаковым и неподвижным.
Реляционный подход к пространству был намечен Аристотелем и в значительной мере сформировался благодаря усилиям Г. Лейбница,
полагавшего, что без материи пространства нет: пространство само по себе не представляет абсолютной реальности, не является особой сущностью, а есть лишь форма существования объектов. Каковы объекты, расположенные в пространстве, таково и пространство.
В ХХ веке два отмеченных подхода к рассмотрению пространства развивались и углублялись.
Чрезвычайно интересная концепция пространства (в первую очередь – пространства художественного) была предложена О.
210
Шпенглером («Закат Европы», 1918), рассматривавшим пространство как прасимвол культуры, из которого выводится весь язык культурных форм. Этот прасимвол отражается в религиозных мифах, культовых практиках, в форме государства и в формах искусства, в
фундаментальных понятиях науки. Шпенглеровский подход обнаруживает тяготение к субстанциальному представлению о пространстве.
Интересные размышления о пространстве были представлены русским философом П. Флоренским в работах «Обратная перспектива» (1919 г.), «Анализ пространственности в художественно-изобразительных произведениях» (фрагменты текста впервые были опубликованы в 1982 году) [1]. По мнению П.
Флоренского, пространство следует толковать не в абстрактно-
математическом смысле, а в смысле аксиологическом, понимая всю культуру как деятельность по организации пространства.
Размышляя о пространстве культуры, Флоренский обращался к изучению способов организации пространства в иконописи и в
светской живописи. В контексте соответствующих исследований возникли философские толкования прямой и обратной перспективы,
в результате чего чисто художественный прием получил мировоззренческое звучание. Линейную перспективу Флоренский рассматривал как практику выстраивания монологических суждений о мире, в то время как перспектива обратная, согласно мнению философа, задает божественную точку обзора, взгляд из вечности, «надвременного единства». Исследуя предметы искусства эпохи Возрождения, Флоренский находил там примеры борьбы «временной глубины и прямой перспективы». Фигура человека могла, например,
изображаться одновременно с разных сторон, соединяя профиль и анфас, так что привычный образ выглядел беспорядочным нагромождением разных плоскостей [1]. Флоренский называл подобный прием «распластованностью». Фактически философ обратил внимание на чрезвычайно интересный способ монтирования
общего пространства произведения из отдельных локальных пространств. На первый взгляд, ничего особенного в подобных художественных конструированиях нет, если учесть существовавшую традицию древнеегипетской живописи или способы