256
К сожалению, в рамках западноевропейской культурной парадигмы Нового времени сложно и почти бесперспективно искать жизнетворные идеи по поводу иерархии. В. Шмаков отмечал, что подобно тому, как с помощью общеизвестных приемов начертательной геометрии можно всякую, даже самую сложную поверхность представить на плоскости, так и европейская мысль с помощью ряда условных приемов как бы превращает пространственный космос в «плоскостную эпюру». Такой прием вполне допустим, так как он не вносит никаких ошибок, но с другой стороны, «облегчая сознанию его работу, он постепенно атрофирует у последнего способность чувствовать эту искусственно устраняемую иерархическую координату» [8, с. 213]. Привычка к «плоскостному видению» переводила идею иерархии в статус невостребованных идей
в европейской культуре Нового времени. Своеобразным упрощением идеи иерархии было представление об уровневой соподчиненности,
представление, управляющее, к примеру, процедурами родо-видового деления. Как отмечает В.И. Аршинов, «иерархический подход можно рассматривать как шаг на пути к дальнейшему развитию и обобщению идеи уровней». При этом главной проблемой, на которой фокусируется внимание, оказывается «проблема координации,
взаимосвязей и взаимодействия уровней, перехода с уровня на уровень; проблема соотношения «горизонтальных» –
внутриуровневых и «вертикальных» – сквозных межуровневых закономерностей» [1, с. 62].
Интерес к иерархии обострился в начале двадцатого века. В работах В. Шмакова и П. Флоренского настойчиво обращалось внимание на необходимость философского переосмысления представлений о
множестве, разрывности, иерархии.
Саму иерархию Владимир Шмаков трактовал не просто как идею,
но как идею «первоверховного достоинства», из которой
«проистекают целые гроздья идей более частного порядка» [8, с. 27].
Идею иерархии Шмаков пытался толковать через закон синархии,
который он называл не только основным законом мира, но и самой его
сущностью, смыслом и оправданием: «он есть одновременно и цель и механизм всего бытия» [8, с. 15]. В размышлениях об иерархии В.
Шмаков отмечал, что европейская философия знала формулу: «Мир
257
есть органическое целое». Это и есть простейшее выражение закона синархии. Однако приведенная формула предельно сжато отражает содержание закона синархии.
Наиболее легким для восприятия этого закона можно считать следующую формулировку, предложенную Шмаковым: закон синархии есть закон иерархического строения космоса. Мировое многообразие не есть простая периферия абсолюта, «а стройный организм, где отдельные формы расположены по закону бесконечно углубляющегося синтеза» [8, с. 17].
Стройность мирового организма может быть зафиксирована с помощью специальной умозрительной координаты, «положение элемента на которой определяет его «качество», синархическое достоинство. Так, например, идея всякого общего закона лежит выше на лестнице синархии, чем его конкретное сепаратное следствие» [8,
с. 24].
При наличии уже выработанных предыдущим научным опытом иерархических систем вопрос познания нового фактически сводится к правильной его классификации обнаруживаемого, к определению его
иерархического достоинства.
В. Шмаков попытался приложить свое понимание идеи иерархии к
обсуждению сложнейшей проблемы – проблемы человеческого
сознания.
Человек есть микрокосм. В его собственном существе имеются соответствия всем планам мирового бытия. Его сознание не есть нечто элементарно простое, а представляет собою целостную иерархию.
Шмаков отмечал, что «потенциально эта иерархия беспредельна, но актуально она сознается лишь в большей или меньшей степени,
соответственно достигнутой человеком степени развития» [8, с. 210].
Очевидно, что иерархия индивидуального сознания находится в непрерывной взаимосвязи с иерархией коллективного, или
общественного сознания.
Индивидуальное сознание в ходе своего функционирования имеет дело с различными когнитивными элементами, с точки зрения их иерархического достоинства: это – понятия, мысли, представления,
идеи, принципы. Как отмечал В.Шмаков, «все элементы нашего
258
мышления расположены по различным ступеням иерархии» [8, с. 216].
Само мышление предполагает способность к синтезу и анализу, т.е.
умение изменять иерархический уровень сознания соответственно положениям встречаемых им объектов в иерархии космоса и органически связывать их между собой.
Факт существования системы наук, каждая из которых занимается исследованием природных и социальных объектов определенного уровня, говорит об иерархичности системы форм общественного сознания. К сожалению, отмеченная иерархичность может оказаться причиной односторонности. Ибо когда частная точка зрения, точка зрения на положение дел на определенном иерархическом уровне оказывается перенесенной для характеристики всей системы, то при этом могут возникать существенные искажения. Примером тому является перенесение выводов классической механики Ньютона на
«нефизические» сферы человеческой деятельности. Вероятно, именно поэтому в философии настойчиво ведется отмежевание от различных форм «физикализмов», «психологизмов» и прочих «измов». Ибо философия призвана смотреть на мир во всей его целостности, во всем многообразии иерархических проявлений.
Движение сознания вдоль одного иерархического уровня и одновременное вмещение сознанием нескольких уровней управляется различными законами, происходит по различным правилам. В.
Шмаков по этому поводу отмечал: «в своем последовательном ходе сознание движется не только поступательно, но и колеблется по иерархической координате. Более того, сама поступательность движения утрачивает совершенно первенствующее значение; центр тяжести лежит в иерархичности, а последовательное чередование отдельных умозаключений становится лишь необходимой уступкой,
благодаря нашей неспособности сразу воспринять сложные цепи закономерности и причинности» [8, с. 218].
Идея иерархического строения сознания находится в непосредственной связи с идеей прерывности. К сожалению, развитие науки вплоть до конца 19 века, обнаруживало достаточно противоречивые толкования идеи непрерывности. В. Шмаков писал: «Зародившись в глубокой древности, идея непрерывности получила
259
точное выражение лишь с открытием дифференциального исчисления.
По первоначально созданным понятиям дифференцирования и интегрирования [до Римана] они могли быть прилагаемы к одним только непрерывным функциям. Благодаря этому математика стала естественно обходить все те проблемы, где эта непрерывность нарушалась, считая все эти случаи лишь парадоксами, досадными курьезами. Из математики идея непрерывности постепенно перешла и в другие отрасли знания и таким образом сделалась одним из важнейших постулатов всего научного мировоззрения» [8, с. 20].
Можно предположить, что именно идея непрерывности, так долго господствовавшая в культуре, и оказала своеобразное сдерживающее воздействие на развитие идеи иерархии.
В результате сложившейся в науке (в более широком смысле – в
культуре) ситуации, понятия «непрерывность» и «закономерность»
стали почти синонимами, и всякая попытка сомнения в
непрерывности стала рассматриваться как бунт против вечных и неизменных законов природы.
По замечанию В. Шмакова, «миросозерцание, фантастически поклоняющееся идолу непрерывности, несовместимо ни с религией,
ни с признанием самобытности духа и души человека. Это, воистину,
есть апофеоз пошлости» [8, с. 20].
Идея непрерывности интересовала и П. Флоренского. Флоренский писал: «Вполне естественно было ждать, что сама виновница такого соблазна – математика – с течением времени захочет исправить ту односторонность миросозерцания, которую она, хотя и непреднамеренно, вызвала в умах целых поколений. Если математика подчеркнула идею непрерывности, и конкретизация этой идеи вызвала однобокость миросозерцания, а вместе с тем ряд мучительных диссонансов и даже глубоко фальшивых нот, то можно было ждать, что критика такой идеи уничтожит односторонность,
если она не законна, и санкционирует ее, если она необходима» [6, с. 187].
Столь необходимый переворот в математике, о котором говорит П.
Флоренский, был произведен в восьмидесятых годах XIX века Георгом Кантором, доказавшим, что непрерывность есть только частный случай прерывности.
260
Идея прерывности узаконивает скачок, перепад, мгновенное переключение в функциональном развитии. Прерывность внешних явлений оказывается их общим свойством.
В научной мысли конца ХХ века идея прерывности оказалась востребованной в попытках прояснения того, как именно проявляется и обнаруживается новое.
Илья Пригожин отмечал: «На протяжении всей истории западной мысли неоднократно возникал один и тот же вопрос: как следует понимать новое, играющее центральную роль, в мире, управляемом детерминистическими законами?» [5, с. 6]. И далее: «каким образом
мы можем распознать нечто новое, не отрицая его, не сводя к монотонному повторению одного и того же» [5, с. 52].
Размышления о появлении нового привели И. Пригожина к необходимости переосмысления представлений о событии. Как известно, в традиционную формулировку законов природы события
не входят. И такая ситуация, по мнению Пригожина, уже не может удовлетворить исследователей. Требовался поиск новых подходов к изучению явлений природы. В частности, возникает необходимость обращения более пристального внимания к событию. По самому своему определению события не могут быть выведены из детерминистического закона, будь он обратимым во времени или необратимым: «событие, как бы мы его ни трактовали, означает, что происходящее не обязательно должно происходить. Следовательно, в
лучшем случае мы можем надеяться на описание события в терминах вероятностей… История стоит того, чтобы о ней поведать, только в том случае, если хотя бы некоторые из описываемых в ней событий порождают какой-то смысл…некоторые события должны обладать
способностью изменять ход эволюции» [5, с. 53].
В отмеченном фрагменте работы И. Пригожина и И. Стенгерс обращают на себя внимание следующие моменты.
Во-первых, событие может быть как актуальным, так и потенциальным.
Во-вторых, события осмысляются и таким образом становятся основанием для обнаружения новых смыслов.