31
последовательно неприятие научных методов, или соответствующее неприятие скорее следует отнести к приемам эпатажа, призванным привлечь внимание к развиваемым идеям.
Основные идейные поиски Фейерабенда могут получить достаточно интересную интерпретацию в рамках синергетических подходов, широко распространившихся в конце двадцатого века. Для пояснения сказанного необходимо кратко обратиться к прояснению некоторых синергетических идей, в частности, идеи существования для сложных открытых нелинейных систем двух потенциально возможных режимов развития: режима локализации и режима
размывания.
Под LS – режимом, режимом локализации, понимается этап развития системы, характеризующий стремление к порядку. Это
режим с обострениями, режим быстро развивающихся процессов,
неустойчивых к малым флуктуациям. В этом режиме осуществляется прорыв к макроуровневым преобразованиям, образуется некоторое поле возможных путей будущего развития системы. Что же касается
HS – режима, режима размывания, то он символизирует стремление системы к уменьшению порядка, стремление к хаосу, это режим неограниченно разбегающейся волны, режим бесконечного растекания от центра, стирания различий, свертывания разнообразия.
Для режима размывания характерно достаточно жесткое
иерархическое управление, власть авторитетов, в то время как в
режиме локализации соподчинение элементов, принадлежащих различным иерархическим уровням, можно назвать мягким. Режимы
размывания и локализации взаимосменяемы. Любая сложная система переходит из одного режима в другой, и потому нет оснований для абсолютизации одного из них.
Столь пространные синергетические отступления могут быть оправданы тем, что в контексте рассмотрения возможных режимов развития сложной открытой нелинейной системы возникает достаточно интересный ракурс обозрения позиций П. Фейерабенда.
Если в качестве сложной открытой нелинейной системы рассматривать само научное сообщество с характерными продуктами его деятельности (а подобные рассмотрения имеют место в современных синергетических практиках), то призывы Фейерабенда к
32
расширению методологического разнообразия путем обретения полной методологической свободы можно расценивать как,
практически, силовое подталкивание сложной системы к переходу от режима размывания к режиму локализации. Как уже было отмечено, в
режиме локализации, при ослаблении внутрииерархических связей,
повышенном внимании к особенностям микроэлементов
иерархической структуры, имеет место поиск системой новых путей устойчивого, стабильного развития. Таким образом, призывы Фейерабенда к методологической анархии можно толковать как замаскированное анархическими лозунгами стремление к поиску
новых путей устойчивого развития.
В свете отмеченного, любые анархические идеи можно толковать как попытки силового перевода сложных систем в режим локализации, или иначе в режим интенсивного поиска новых путей развития. Культурная направленность того или иного анархического проекта (социальная, политическая, этическая) определяет область, в
которой следует ожидать фундаментальных системных преобразований. Хаос, столь желанный для анархистов, на самом деле является хаосом конструктивным, стимулирующим обновление системной организации. Все анархические течения под лозунгом все дозволено по сути способствовали поиску новых форм порядка.
Подводя определенный итог сказанному о методологическом анархизме П. Фейерабенда и памятуя, что главная задача данного исследования состоит в фиксации проблемных зон, стимулирующих размышления о многомерном мышлении, в самом кратком виде можно отметить следующее. Стремления к методологическому плюрализму в науке оборачиваются поиском новых фундаментальных методов научного исследования. Соответствующий поиск стимулируется глубинными общекультурными трансформациями.
Проблема объективного и личностного знания
Если принять позицию Фейерабенда и согласиться с тем, что совпадение тех или иных теоретических выводов с результатами эксперимента никак не гарантируют истинности положений той или иной теории, то естественно возникает вопрос – как при этом следует понимать объективное знание? К примеру, М. Полани замечал:
33
«абсолютная объективность, приписываемая обычно точным наукам принадлежит к разряду заблуждений и ориентируется на ложные идеалы» [9, с. 40].
В настоящее время обсуждение проблемы объективного знания
практически невозможно вести вне контекста концепции личностного знания, предложенной М. Полани. К сожалению, русскоязычная общественность познакомилась с книгой М. Полани «Личностное знание» практически с тридцатилетним запозданием. Монография была впервые издана в Англии в 1958, а ее русскоязычный вариант вышел в 1985 году. Зато идеи Полани сразу попали на весьма благодатную почву перестроечных перемен. Не касаясь исследования причин того культурного резонанса, который получила работа английского историка науки, целесообразно в самых общих чертах обратить внимание на специфику выстраивания Полани пространства размышлений о личностном знании. В самом общем виде это пространство маркируется так.
Концепция личностного знания у Полани тесно связана с концепцией знания неявного. На первый взгляд идея неявного знания весьма близка идее знания бессознательного или подсознательного.
Однако Полани никак не позиционируется к многочисленным психологическим толкованиям соответствующих терминов. Неявное знание, по Полани, обретается в результате сознательных актов. Как отмечает В.А. Лекторский в предисловии к книге «Личностное знание», «понятие неявного знания включает в себя не только периферическое знание элементов некой целостности, но и те интегративные процессы, посредством которых оно впоследствии включается в центральное» [9, с. 9]. Периферическое знание связано с оперированием контекстами. Для пояснения соответствующих процессов Полани вводит представление о периферическом и фокусном сознании: «Фокус и периферия сознания оказываются взаимоисключающими» [9, с. 90]. Или иначе – фокусное и периферическое сознание являют собой принципиально разные режимы сознательной деятельности. Основная задача периферического сознания – ассимилировать то, что находится рядом,
но не попадает в фокус сознания. При этом Полани писал: «Всякое действие, связанное с ассимиляцией каких-то вещей, которые
34
благодаря присутствию их в периферическом сознании становятся нашим продолжением, является актом самоотдачи, способом реализации собственной личности» [9, с. 97].
В интегрировании двух способов сознательной деятельности Полани важную роль отводит гештальту. Он отмечает, что хочет по-
своему применить и развить понятие гештальта.
По-видимому, в настоящее время представление о гештальте все еще требует серьезных философских осмыслений, в частности, в
направлении исследования его методологического потенциала.
Частично эта тема уже получила развитие в монографии «Гештальт сознания» [2], частично функциональные возможности гештальта буду прояснены в ходе рассмотрения процедур многомерного мышления, о которых речь пойдет ниже. Важно то, что Полани обратил внимание на целесообразность рассмотрения гештальта в
едином контексте с неявным знанием.
Обращение к личностному знанию требует от Полани рассмотрения таких традиционно ненаучных категорий, как вера,
ответственность, страстность. У Полани ответственность и вера
ученого оказываются теми важнейшими личностными характеристиками, которые способствуют получению социально значимых результатов. Конечно же, удобнее и привычнее было бы говорить не о социальной значимости, а об истинности или
объективности получаемого знания. Но в концепции Полани истина
теряет черты неопровержимости и нерушимости. Он замечает, что
«принять личностную вовлеченность как единственное отношение, в
рамках которого мы можем верить в истинность чего-либо, – значит отказаться от всех попыток найти строгие критерии истины и строгие процедуры для ее достижения…» (цит. по [8, с. 160]). Последняя часть приведенного высказывания находится, опять же, на первый взгляд, в
согласии с методологическими отрицаниями Фейерабенда, которые исторически прозвучали чуть позже. У Полани можно обнаружить и еще более конкретные высказывания по поводу отказа от поисков новых методов, в частности, он отмечает: «Отказываясь от тщетной погони за формализированным методом, концепция вовлеченности принимает вместо этого личность ученого в качестве деятельного субъекта, ответственного за проведение и удостоверение научных
35
открытий» [9, с. 318]. Однако есть основания усомниться, во-первых,
в том, что сам Полани придерживался декларируемой точки зрения,
ибо размышления и о гештальте, и о фокальном и периферийном сознании, об оперировании контекстами можно рассматривать как некоторые интуиции о процедурах, включенных в концепцию
личностного знания. Во-вторых, возникает достаточно естественный вопрос: а возможно ли вообще существование какой бы то ни было значимой концептуальной разработки без соответствующих этой концепции методологических процедур, которых могут быть совершенно по-разному позиционированы по отношению к традиционным методам? Понятно, что выявление соответствующих процедур не всегда входит в задачу самих авторов концепции.
Введение представлений о страстности в разговор о научном познании кажется весьма перспективным в методологическом плане.
Полани пишет: «Всякий акт познания включает в себя молчаливый и страстный акт личности, познающей все, что становится известным, и
этот вклад не есть всего лишь некоторое несовершенство, но представляет собой необходимый компонент всякого знания вообще»
[9, с. 319]. Несомненно, личностная страстность не вписывается в традиционные представления о рациональных способах получения знаний. Хотя именно традиционность Полани рассматривал как очень важную компоненту личностного знания. Личностное знание
это не фейерабендовское отрицание и отторжение традиций.
Полани замечает: «Наблюдая учителя и стремясь превзойти его,
ученик бессознательно осваивает нормы искусства, включая и те,
которые неизвестны самому учителю…Общество должно придерживаться традиций, если хочет сохранить запас личностного знания» [9, с. 87]. Приведенному фрагменту можно дать некоторую процедурную интерпретацию: рассматривая определенное знание,
знание, полученное от учителя, помещая это знание в фокус сознания,
у исследователя включается сознание периферическое, обращенное к расположенным на периферии контекстам, дополняющим фокальные интенции. При обозревании этого, казалось бы, случайным образом сформировавшегося обрамления традиционного знания, и получается нечто принципиально новое.