346
прояснять «темные» и «расплывчатые» места, но и в том, чтобы прояснять то, что казалось достаточно понятным и ясным в тот или иной исторический период, ибо изменения общекультурной ситуации требуют новых прояснений.
Принятие отмеченной позиции чревато обнаружением невозможности установления окончательной Истины в том или ином ее проявлении. Причину этого следует искать, вероятно, в
особенностях строения существующего пространственно-временного континуума. Истина не может быть проявлена единственной формой
в пространстве, имеющем временную координату. Скорее, существует
множество форм, с помощью которых происходит раскрытие определенных аспектов Истины. Неразличение отдельных истинных форм и самой Истины порождает целый ряд иллюзий: «идеального государства», «идеального общества», «идеальной теории» и пр.
Принятие той или иной истинной формы в качестве окончательной
Истины опасно тем, что отрицание истинных форм, естественно происходящее в процессе культурного развития, расценивается как отрицание самой Истины. Вместе со старыми кумирами отвергается возможность существования Истины как таковой, возникает глобальное чувство неудовлетворенности. Всеобъемлющий скепсис порождает стремление разотождествиться с неидеальными формами.
Разотождествление, в свою очередь, ведет к отрыву от «целостности».
В итоге возникают пессимистические утверждения о несовершенстве
и непознаваемости непрерывно текучего, изменяющегося мира, о
невозможности обнаружения Истины.
Отмеченная ситуация существенно меняется, если допустить, что Истина проявляется в этом мире, но только не формой, вернее формой своеобразной, формой, в самом своем основании допускающей и предполагающей развитие. Человечество знакомо с такими формами.
Их называют функциями. Тогда значимыми оказываются не столько статичные формы, а обнаруживаемые с их помощью функциональные закономерности. В этой связи интересно вспомнить размышления Э.
Кассирера о символических формах и символических функциях: «Если культура выражается в творении идеальных образных миров,
определенных символических форм, то цель философии заключается не в возвращении к тому, что было до них, а в том, чтобы понять и
347
осмыслить их фундаментальный формообразующий принцип» [5, с. 47].
Фактически Кассирер задает еще одно направление деятельности философа. Философ не только «проясняет темные места» (Л.
Витгенштейн), не только занимается уточнением того, что когда-то было понятным (Э. Гуссерль). Для философа оказывается важным обнаружение закономерностей в последовательностях изменений,
последовательностях смены форм (Э. Кассирер).
В представленных точках зрения на природу философской деятельности недостает еще одной очень важной позиции,
обозначенной Ж. Делезом. Философ занимается не только отмеченными выше видами деятельности, но он еще и творит
концепты, становящиеся объектами последующих смыслопрояснений.
Таким образом, общий цикл философской практики может выглядеть как смыслопрявление, чаще всего завершающее процесс созерцания, смыслопрояснение, заканчивающееся процедурой
смыслозакрепления, и, наконец, смыслоупотребление.
Смыслоупотребление фактически переводит зафиксированные в результате философской деятельности смыслы в сферу научной деятельности и обыденного употребления. Можно предположить, что главное отличие научной деятельности от философской заключается именно в доминировании смыслоупотребляющей деятельности,
итогом которой является, с одной стороны, закрепление обнаруженных смыслов в продуктах научно-технического труда, с
другой – обнаружение новых противоречий, становящихся объектом следующего витка смыслопроявления. Философ же внимательно исследует фрагменты научных текстов, в которых обнаруживаются
«несостыковки», «несоответствия», теоретические проблемы. Именно такие фрагменты вскармливают дальнейшее развитие философской мысли.
В размышлениях Гуссерля о прояснении понятий обращает на себя внимание еще одна очень интересная мысль: всякое прояснение, «которое не непосредственно феноменологическое, становится таковым лишь путем сдвига точки зрения, как и, наоборот, в космосе феноменологических проникновений должны фигурировать такие,
348
которые становятся онтологическими просто через сдвиг точки зрения» [3, с. 373]. Как следует из представленного фрагмента,
Гуссерль использует представления о сдвиге. При этом возникает естественный вопрос: какой сдвиг обеспечивает применение феноменологической процедуры? Поиски ответа актуализируют иное упоминание о сдвиге, принадлежащее уже М.К. Мамардашвили,
который писал: «Философское мышление – это синтаксическая запись, имеющая определенные правила сдвига. Запись сдвига. Или наблюдаемого случившегося движения в сознании, не похожего ни на какую форму, живущую в зеркальных отражениях. Это что-то радикально иное» [6, с. 52– 53].
Только такой акт, в котором фиксируется наличие сдвига,
Мамардашвили и называет сознательным актом. «Сдвиг записывается. Движение в сознании (или движение сознания, что одно и то же) записывается в соответствии с синтаксисом. Философия есть запись его. Но оно может быть записано, поскольку оно ненаблюдаемо, только если у самого философа есть это движение, а
не знак его. Кант говорит: самое трудное – это движение в сознании,
отличая тем самым последнее от выполнения ритуала. Люди, писал он, могут выполнять ритуал, но не делать при этом самого главного – совершать движения души» [6, с. 54]. Что же добавляет сказанное М.
Мамардашвили к размышлениям о сдвиге?
Во-первых, философское мышление предполагает существование неких правил, позволяющих фиксировать сдвиг.
Во-вторых, сдвиг может быть зафиксирован только в том случае,
если он уже имел место в сознании философа.
В-третьих, только умение обнаруживать соответствующие сдвиги и является свидетельством настоящей, а не псевдофилософской деятельности.
Подводя итог сказанному, можно отметить следующее.
Прояснение понятий требует сдвига точки зрения (Э. Гуссерль),
сдвиг точки зрения возможен как результат движения сознания (М.
Мамардашвили). Именно движения сознания и являются в полной мере сознательными актами, и только такие сознательные акты свидетельствуют о полноценной философской деятельности. Таким
349
образом, философская деятельность во многом предстает как деятельность, связанная с прояснением понятий.
На первый взгляд, прояснение понятий может рассматриваться как абсолютно нейтральная к точке зрения проясняющего процедура.
Однако если учесть, что каждый конкретный акт прояснения осуществляется с помощью специфической группы уже достаточно проясненных терминов и эта группа в каждом конкретном случае прояснения – различна, глубоко связана с личными предпочтениями гносеологического субъекта, то и прояснение понятий приобретает личностный оттенок. Отмеченное не следует расценивать как
«размывание объективности», скорее – появляется возможность обретения большего количества обнаруживаемых различений,
соответственно – большего числа сдвигов сознания. Для того, чтобы соответствующие сдвиги можно было проще зафиксировать, и
предлагается введение представления о терминологическом базисе.
Терминологический базис – это не просто набор ключевых,
специальным образом проясненных терминов, с помощью которых осуществляется последующее прояснение понятий.
Терминологический базис, как и смыслообразующий конструкт,
представляет собой некую целостность, единство своих элементов.
Именно отмеченная целостность и предопределяет возникновение сдвигов сознания, позволяющих обнаруживать все новые и новые различения.
Терминологический базис по своей природе глубоко личностное образование, сформированное конкретным гносеологическим субъектом, находящимся в определенном состоянии сознания.
Переформулировать сказанное можно следующим образом. В
творчестве любого философа выделяются различные этапы. В первую очередь они связаны со смещением внимания в те или иные проблемные зоны, появлением новых предметов исследования.
Соответствующие изменения приводят к формированию принципиально иных терминологических базисов. При этом,
несомненно, имеет место определенная преемственность: некоторые термины или их группа переходят из одного терминологического базиса в другой. Наиболее важным при этом оказывается то, что новые терминологические базисы предоставляют возможность
350
осуществления принципиально новых прояснений, основанных на новых сдвигах сознания. Достаточно естественно предположить, что сами сдвиги сознания и конкретные терминологические базисы
взаимообуславливают друг друга: изменение терминологического базиса приводит к определенным сдвигам сознания, равно как и наоборот: сдвиг сознания актуализирует возникновение нового терминологического базиса. Из отмеченного понятно, что исследование любой философской концепции в первую очередь сопряжено с обнаружением соответствующих базовых терминов,
которые в своей совокупности можно определить как локальный терминологический базис.
Локальный терминологический базис – это базис, в рамках которого осуществляется то или иное теоретическое или концептуальное построение. Существование подобного базиса приводит к существованию локальной системы смыслов, развертывающихся в соответствующем локальном смысловом пространстве.
Помимо локальных терминологических базисов можно предположить существование терминологических базисов гиперпространственных построений. Гиперпространственный обзор позволяет одновременно соотносить различные локальные пространства смыслов. Терминологические базисы гиперпространственных построений, несомненно, играют важную роль в процессах смысловой соорганизации общекультурного смыслового континуума. Гиперпространственное терминологическое объединение позволяет по-новому осуществить интенциональную фокусировку, в результате которой обнаруживаются новые смысловые различения.
Если теперь обратиться к многомерному мышлению, понимаемому как мышление, связанное с открытием гиперпространств,
сформированных с помощью гиперпространственных терминологических базисов, то важно подчеркнуть основное назначение многомерного мыслительного акта. Вероятнее всего,
многомерное мышление стимулирует возникновение сдвига сознания,
результатом которого оказывается формирование нового локального пространства смыслов, актуализирующего последующие акты смыслопроявлений.