376
Неретиной в том, что в современном толковании тропы
рассматриваются уже не просто как обороты речи, основанные на употреблении переносных значений слов, «не просто в качестве понятий поэтики, не просто как обогащение значений (все это было в античной теории тропов и, минуя Средневековье, в Новое время вплоть до середины ХХ века), а в качестве способа мышления, в
основании которого лежит идея творчества» [5, с. 5].
С.С. Неретина отмечает, что этот способ мышления все средневековые философы и богословы называли тропическим разумом. Тропы, как процедуры переноса смысла, позволили проложить путь «от фигурального и рационального в мистическое созерцание», равно как и наоборот: «от мистического к рациональному», обнаруживая тем самым некий «способ
переключения логического в тропологическое» [5, с. 42].
Тропологическое мышление, или тропология определяется С.С.
Неретиной как некая совокупность фундаментальных мыслительных процедур, в которых троп играет роль «направляющего внимание» на определенный акт рационализиции [5, с. 42].
Последовавшее за эпохой средневековья выделение религии,
теологии, философии, науки, искусства в отдельные сферы человеческой деятельности привело к формированию и развитию специфического когнитивного инструментария. Формально-
логический фундамент научного знания, требующий однозначности любого высказывания, оказался несовместим с тропологическими приемами и потому, начиная с эпохи Нового времени, знаменовавшей начало доминирования научного способа освоение мира, вплоть до ХХ века тропология была оттеснена на второй план методологического внимания. И все же, даже при определенном
«методологическом забвении», некоторые тропы, в первую очередь –
метафора, привлекали неизменный интерес исследователей.
Конец ХХ века был отмечен всплеском интереса к исследованию метафоры. Как замечает Л.А. Микешина, возникали некоторые области опыта, которые осваивались по аналогии с использованием метафоры, при этом «привлечение метафоры для понимания опыта является одним из величайших триумфов человеческого мышления.
377
Рациональное мышление в значительной мере опирается на метафорические модели» [4, с. 514].
Справедливости ради следует заметить, что в философском сообществе имеет место и диаметрально противоположная точка зрения на роль метафоры. Так, Ричард Рорти, один из самых издаваемых и цитируемых философов на Западе, связывает развитие языка с деметафоризацией, превращением переносного смысла в прямой, с трансформациями фигурального языка в квазибуквальный.
Процесс деметафоризации Рорти склонен рассматривать как исторически закономерный и желательный. Прагматическая философия, на фундаменте которой функционирует «демократическое сообщество», по мысли Рорти должна эффективно способствовать выявлению, «разметыванию» и планомерному «омерщвлению» живых метафор, превращению их в класс «легко оперируемых понятий» – «инструментов социального прогресса» [6]. Чем разнообразнее и специфичнее набор инструментов (понятий), тем богаче и жизнеспособнее культура, развивающаяся с их помощью.
При этом интересно заметить, что именно Р. Рорти принадлежит идея введения представления о комьюнити, понимаемом прежде всего как языковое сообщество ученых, политиков, журналистов,
философов и пр. Рорти рассматривает комьюнити в качестве важнейшего элемента социальной реальности, определяющего существование современного человека. Прообразом для предложенного толкования комьюнити послужило представление о
«научном сообществе» Т. Куна. При обдумывании позиции Рорти закономерно возникает вопрос: на каком языке будут говорить представители комьюнити, если при этом избегать метафорического словоупотребления? Как может философ понять ученого, если столь различны языки, с помощью которых они осуществляют свою профессиональную деятельность, формируют различные локальные смысловые пространства? Употребление философских терминов в науке и научных в философии возможно достаточно часто только в метафорическом плане.
Призывы Рорти к превращению метафор в класс легко оперируемых понятий [6] – «инструментов социального прогресса» –
содержит опять же скрытый призыв к актуализации тропологии. Ибо,
378
как очень верно заметила С.С. Неретина, определение – самое есть троп [5, с. 14], «момент, когда определение становится тропом, есть момент перефигурации и переноса смыслов» [5, с. 6].
Из отмеченного можно сделать вывод, что интерес к исследованию метафор (как с целью их сохранения, так и с целью исключения из языковой деятельности), фактически актуализирует необходимость обращения к тропологическому мышлению, которое, в свою очередь,
можно рассматривать как проявление мышления многомерного, роль которого будет, несомненно, возрастать по мере усиления интегративных процессов в культуре, сопровождающихся освобождением от жесткого доминирования в ментальных процессах формально-логических процедур.
Тавтология или повтор
Обсуждение тавтологии, или повторения как способа речевой деятельности, является отдельной и чрезвычайно интересной темой,
особенно если это обсуждение проводить в контексте книги Ж. Делеза
«Различение и повторение» [3]. Цель же данного фрагмента исследования является достаточно локальной и предполагает краткое рассмотрение тавтологии в ее процедурной ипостаси.
Термин тавтология происходит от греческого слова tauto,
означающего «то же самое». Под тавтологией понимается сочетание или повторение в том или ином контексте одного и того же или близкого по смыслу слова.
В ходе тавтологии одно и то же слово, будучи помещенным в разные контексты, образуя различные контекстные соотнесения,
участвует в формировании различных смысловых полей.
Возникающие смысловые столкновения приводят к конфликту,
который становится своеобразным «двигателем» мыслительного процесса.
Исследование тавтологии тесно сопряжено, опять же, с
традициями библиистики, так как библейские тексты являются источниками неисчислимых повторов.
Наиболее известный пример использования тавтологии представлен в самом начале первой книги Пятикнижия Моисея во фрагменте,
описывающем сотворение Мира. Интересные размышления по поводу
379
прояснения этой классической тавтологии принадлежат Августину.
По Августину, в библейском тексте речь идет не о шести днях творения, а об одном дне. Рассматривая различные этапы акта творения, Августин допускает возможность ухода от линейного представления о развертывании времени, что позволяет рассматривать акты творения как актуализацию одного и того же Единого дня,
раскрывающего свои качественные уровни. День пятый и день шестой ? это тот же Единый день, проявленный одним из своих аспектов.
Развертывании единого дня с помощью серии дней творения, с
одной стороны, обеспечивает тождество Единому дню в каждом последующем акте, с другой – позволяет вскрыть в Едином дне
различные онтологические планы.
Каждый новый день творения связывается с числом: день первый,
день второй… При этом каждое число есть повторение единицы, но уже с привнесением некоего нового смысла, раскрывающего новую качественную уникальность.
Тавтология как процедура сводится к перемещению одного и того же слова (выражения) в различные контексты, при этом важным оказывается последовательное рассмотрение соответствующих контекстов один за другим, с сохранением смыслового акцента на слове, представляющем тавтологию. В каждом новом контексте слово обнаруживает возникновение различных смыслов, в своей совокупности формирующих некий смысловой план. Введение нового терминологического выражения смысловой план требует специального пояснения. Если вернуться к представлениям о
локальном пространстве смыслов, то тавтологию можно было бы представить так: повторы, составляющие тавтологическое развертывание, реализуются в различных локальных пространствах
смысла. Или иначе: в тавтологии происходит переключение от одного локального пространства смыслов к другому, при этом, чаще всего,
первое смысловое пространство с точки зрения обнаруживаемых в нем смыслов является недостаточно развитым. Еще можно выразиться так: первое слово тавтологии – это слово, предстающее в ипостаси
термина, потенциально содержащего всю полноту возможных смыслов (полная группа симметрии). Развертывание тавтологии
380
приводит к обнаружению (актуализации) некоторых смыслов, (соответствующих частным группам симметрии термина), отмеченная актуализация происходит в локальных смысловых пространствах.
Группу смыслов, сопряженных термину в том или ином локальном пространстве смыслов, и можно определить как смысловой план. В
отличие от локального пространства смыслов, в котором каждый смысл пространственно развернут, а совокупность смыслов может быть взята в их пространственном соотнесении, смысловой план есть
совокупность грамматически упакованных смыслов. Грамматическая упакованность смыслов предполагает, что смыслы уже четко прояснены и каждый из них может быть представлен однозначной грамматической формулой (грамматической последовательностью).
Если в локальном пространстве смыслов существует множество смыслов, каждый из которых еще требует своего «прояснения», то собранные в смысловом плане cмыслы уже уточнены. Образно
смысловой план можно представить как ядерное или генетическое смысловое образование для того или иного локального пространства смыслов. Можно выразиться и так: в локальном пространстве смыслов происходит эссенциальное развертывание смыслового плана.
В размышлениях о смысловом плане важно подчеркнуть их своеобразную вневременность. Смыслы, входящие в смысловой план,
не актуализируются один за другим, а предстают неким единым вневременным пакетом. Нечто похожее отмечал и Августин: «Смыслы познания равны между собой по сущности смыслов,
различаясь содержанием или обладанием. Равенство смыслов,
независимо от их появления на свет, свидетельствует об их независимости от порядка времени и зависит от направленности познания» [5, с. 11]. Направленность познания появляется при актуализации локального пространства смыслов. Смысловой план как некий смысловой пакет действует на досознательном этапе когнитивных актов. Возможно, именно этот этап Ф. Перлз и называл
сознаванием, отличая его от сознания. Это тот этап, на котором категория пространства предстает категорией места и
актуализируется категория числа. Действительно, если вспомнить приведенную в качестве примера библейскую тавтологию, то обращает на себя внимание факт сопряженности тавтологического и