Материал: ch2

мыслительной (мы намеренно отказываемся здесь от определения "научной") обработки, в предмет интерпретации. Такая "интерпретация", "толкование", как мы предпочитаем ее называть, может идти в двух, фактически почти всегда сливающихся, но требующих строгого логического размежевания, направлениях. Она может быть (и сначала, вероятно, будет) "ценностной интерпретацией", это означает, что она научит нас "понимать" "духовное" содержание этой корреспонденции, т.е. раскроет перед нами то, что мы смутно и неопределенно "ощущаем", и озарит его светом отчетливо сформулированной оценки. для этой цели в ходе такой интерпретации совершенно не нужно выносить какое-либо оценочное суждение или "внушать" его. Проведенный таким образом анализ действительно "внушает" нам понимание того, что существуют различные возможности ценностного соотнесения объекта. Наше "отношение" к соотнесенному с ценностью объекту совсем не должно быть положительным. Ведь современный обыватель с его ходячими представлениями о сексе или моралист католического толка безусловно осудит отношение Гете к Шарлотте фон Штейн, если он вообще снизойдет до понимания этой проблемы. И если мы мысленно последовательно представим себе в качестве объектов интерпретации "Капитал" Карла Маркса, "Фауста" Гете, потолок Сикстинской капеллы, "Исповедь" Руссо, переживания св. Терезы, госпожу Ролан, Толстого, Рабле, Марию Башкирцеву или Нагорную проповедь, то возникнет бесконечное многообразие "оценочных" позиций; интерпретация же этих столь различных по своей ценности объектов, если ее вообще предпримут, сочтя достойной внимания (что мы здесь для нашей цели допускаем), будет обладать лишь одним общим формальным элементом -смысл ее во всех перечисленных случаях будет состоять в том, чтобы открыть нам возможные "точки зрения" и "направленность" "оценок". Вынудить нас принять определенную оценку в качестве единственно "научно" допустимой подобная интерпретация может только там, где, как в "Капитале" Маркса, речь идет о нормах (в данном случае о нормах мышления). Однако и в этом случае объективно значимая "оценка" объекта (здесь, следовательно, логическая "правильность" Марксовых норм мышления) совсем не обязательно является целью интерпретации, а уж там, где речь] идет не о "нормах", а о "культурных ценностях", это, безусловно, было бы задачей, выходящей за пределы интерпретации. Можно, не совершая никакой логической или фактической ошибки, - а здесь важно только это, - отвергнуть в качестве "незначимых" для себя все продукты литературной и художественной культуры древнего мира или, например, религиозное настроение Нагорной проповеди, совершенно с таким же правом, как то соединение

65

жгучей страсти и аскетизма со всеми теми тончайшими соцветиями внутренней жизни, которые содержатся в нашем примере - в письмах Гёте к Шарлотте фон Штейн. Однако это отнюдь не означает, что такая "интерпретация" не окажет на самого интерпретатора никакого влияния; она может, несмотря на отрицательное суждение об объекте - или даже именно поэтому, - содержать и для него "познавательную" ценность тем, что углубит, как принято говорить, его внутреннюю "жизнь", расширит его "духовный горизонт", разовьет в нем способность постигать и продумывать возможности и нюансы жизненного стиля, дифференцированно повысить свой интеллектуальный, эстетический и этический (в самом широком смысле слова) уровень, сделает его "душу" как бы более открытой к "восприятию ценностей". "Интерпретация" духовного, эстетического или этического произведения оказывает такое же воздействие, как оно само; именно в этом коренится "справедливое утверждение", что "история" - в определенном смысле "искусство", но в такой же степени и определение "наук о духе" как "субъективных наук"; тем самым достигнута последняя граница того, что еще может быть определено как "мыслительная обработка эмпирических данных", и в логическом смысле речь здесь, собственно говоря, уже не идет об "историческом исследовании".

Ясно, что Э. Майер, говоря (на с.55) о "филологическом рассмотрении прошлого", имеет в виду именно такую информацию, которая исходит из вневременных по своей сущности отношений "исторических" объектов, из их ценностной значимости, и учит "понимать" их. Это явствует из его дефиниции такого рода научной деятельности (с.55), которая, по его мнению, "переносит продукты истории в современность и рассматривает их под этим углом зрения, рассматривает объект "не в его становлении и историческом воздействии, а в качестве сущего", и поэтому в отличие от исторического исследования - "всесторонне", ставит перед собой цель исчерпывающей интерпретации отдельных произведений, в первую очередь литературы и искусства, но также, продолжает Э. Майер, государственных и религиозных институтов, нравов и воззрений и, наконец, всей культуры эпохи, рассматриваемой как некое единство. Нет, конечно»никакого сомнения в том, что подобное "толкование" отнюдь не является "филологическим" в специальном лингвистическом смысле. Толкование языкового "смысла" литературного объекта и "толкование" его "духовного содержания", его "смысла" в этом ориентированном на ценность значении слова, пусть даже фактически они часто - и с достаточным основанием - связываются, логически являют собой в корне различные акты. В одном случае, при лингвистическом толковании, это (не по

66

ценности и интенсивности духовной деятельности, но по своему логическому содержанию) - элементарная предварительная работа для всех видов научной обработки и научного использования "материала источников" ; с точки зрения историка, это техническое средство, необходимое для верификации "фактов", орудие исторической науки (а также и многих других дисциплин). "Истолкование" в смысле "ценностного анализа" - так мы позволили себе назвать ad hocх описанный выше процесс22 - находится к истории во всяком случае не в таком отношении. Поскольку же это "истолкование" направлено не на выявление "каузально" релевантных для исторической связи фактов, не на абстрагирование "типичных", используемых для образования родового понятия компонентов, так как оно, напротив, рассматривает свои объекты (например, возвращаясь к примеру Э. Майера, "всю культуру Эллады в период ее расцвета", воспринятую в ее единстве) как таковые и делает их понятными в их отношении к ценности, то это толкование не может быть подведено ни под одну из других категорий познания, которые рассматривались выше в аспекте своих прямых или косвенных связей с "историческим". Однако этот тип толкования (ценностный анализ) нельзя относить и к области "вспомогательных" исторических наук (к которым Э. Майер на с.54 относит "филологию")! так как объекты здесь рассматриваются под совсем другим, чем в истории, углом зрения. Если бы противоположность этих толкований можно было бы свести к тому, что в одном данном случае (лат.), случае (в ценностном анализе) объекты рассматриваются в их "состоянии", в другом (в исторической науке) - в их "развитии", что одно толкование дает поперечное, другое - продольное сечение, тогда значение этой противоположности было бы ничтожным. Ведь историк, в том числе и сам Э. Майер, приступая к исследованию, всегда начинает с определенных данных отправных точек, которые он описывает в их "статическом состоянии", и в ходе всего своего изложения на каждом его этапе подводит итог "результатам" "развития" в виде их состояния в поперечном сечении. Такое монографическое исследование, как, например, исследование социальной структуры афинской эклесии на определенной стадии ее развития, в котором ставится цель пояснить, с одной стороны, ее обусловленность определенными историческими причинами, с другой - ее воздействие на политическое "состояние" Афин, ведь, безусловно, и Э. Майер сочтет "историческим". Отличие, которое имеет в виду Э. Майер, заключается, по-видимому, в том, что в "филологическом" исследовании могут

х В данном случае (лат.)

67

быть приняты и обычно принимаются во внимание также релевантные для "истории" факты, но, наряду с ними, и совершенно другие, такие, следовательно, которые сами по себе н е являются звеньями исторического причинного ряда и н е могут быть использованы в качестве средства познания этих звеньев, т.е. вообще не находятся ни в одном из рассмотренных выше отношений к сфере "исторического". Но в каком же тогда? Или подобный "ценностный анализ" стоит вообще вне каких бы то ни было связей с историческим познанием? Вернемся, чтобы выйти из этого тупика, к нашему прежнему примеру, к письмам Гёте Шарлотте фон Штейн, а в качестве второго примера возьмем "Капитал" К. Маркса. Совершенно очевидно, что оба эти объекта могут быть предметом "интерпретации" не только в "лингвистическом" аспекте (что нас здесь не интересует), но и в аспекте "ценностного анализа", т.е. анализа, "поясняющего" нам отнесение их к ценности. В одном случае будут, следовательно, "психологически" интерпретированы письма Шарлотте фон Штейн так, как интерпретируют, например, "Фауста", в другом -будет исследовано "идейное содержание "Капитала" Маркса и идейное не историческое - отношение этого труда к другим системам идей, посвященным тем же проблемам. Для этого "ценностный анализ" рассматривает свои объекты прежде всего в "их состоянии", по терминология Э. Майера, т.е., в более правильной формулировке, исходит из их "ценности", независимой от какого бы то ни было чисто исторического, каузального значения, находящейся, следовательно, за пределами исторического. Однако разве на этом ценностный анализ останавливается? Конечно нет, - вдет ли речь об интерпретации писем Гете, "Капитала", "Фауста", "Орестейи" или фресок Сикстинской капеллы. Для того чтобы этот анализ полностью достиг своей цели, необходимо помнить о том, что объект этой идеальной ценности исторически обусловлен, что множество нюансов и выражений мысли и чувства окажутся непонятными, если нам неизвестны общие условия - в одном случае "общественная среда" и конкретные события тех дней, когда были написаны эти письма, в другом - "состояние проблемы" в тот исторический период, когда Маркс писал свою книгу, и его эволюция как мыслителя. Таким образом для успешного "толкования" писем Гёте необходимо историческое исследование условий, в которых они были написаны, как всех мельчайших, так и самых важных связей в чисто личной "домашней" жизни Гете и в культурной жизни всего тогдашнего "общества", "среды" в самом широком смысле этого слова, -всего того, что имело каузальное значение для своеобразия этих писем, "оказывало на них воздействие", по определению Э. Майера. Ибо знание всех этих каузальных условий позволяет нам

68

увидеть те душевные констелляции, из которых вышли эти письма, и тем самым действительно "понять" их23. Вместе с тем, однако, совершенно очевидно, что одно каузальное объяснение, изолированное от других факторов и используемое à lах Дюнцер, здесь, как и повсюду, приведет лишь к частичным результатам. Само собой разумеется, что тот тип "толкования", который мы здесь определили как "ценностный анализ", указывает путь другому, "историческому", т.е. каузальному "толкованию". Анализ, который мы здесь определили как ценностный, выявил "ценностные" компоненты объекта, каузальное "объяснение" которых составляет задачу "исторического" толкования; первое дало точки отправления, от которых регрессивно шло каузальное исследование, снабдило его тем самым решающими критериями, без которых его можно было бы уподобить плаванию без компаса по безбрежному морю. Можно, конечно, считать нецелесообразным (и многие сочтут это таковым), что весь аппарат исторического исследования используется для исторического "объяснения" ряда "любовных писем", какими бы возвышенными они ни были. Пусть так, но ведь то же можно сказать, как это пренебрежительно ни звучит, и о "Капитале" Карла Маркса и вообще обо всех объектах исторического исследования. Знание того, из каких элементов Маркс создал свой труд, как генезис его идей был обусловлен исторически, и вообще всякое историческое знание о соотношении политических сил современности или о становлении немецкого государства в его своеобразии, может показаться комунибудь весьма скучным и пустым или, во всяком случае, второстепенным, интересным только тому, кто занят этим бессмысленным делом; ни логика, ни научный опыт "опровергнуть" такое мнение не могут, как со всей очевидностью, хотя и в несколько краткой формулировке, признал это Э. Майер.

Для нашей цели полезно несколько задержаться на логической сущности "ценностного анализа". В ряде случаев очень ясно сформулированную мысль Риккерта, согласно которой образование "исторического индивидуума" обусловлено его "соотношением с ценностью", со всей серьезностью понимали так, будто это "соотношение с ценностью" идентично подведению под универсальные понятия (а некоторые пытались таким образом опровергнуть ее)24.Ведь "государство", "религия", "искусство" и другие подобные им "понятия" составляют те ценности, о которых идет речь, а то обстоятельство, что история "соотносит" с ними свои объекты и обретает тем самым специфические "точки зрения", ничем не отличается (это добавляют обычно) от

х На подобие того, как это делает Дюнцер (франц.)

69