отдельного рассмотрения "химической", "физической" и других сторон процессов, изучаемых естественными науками25. Мы сталкиваемся здесь с поразительным непониманием того, как следует -и как только можно - толковать "соотношение с ценностью". Вынесение "ценностного суждения" о конкретном объекте или теоретическое построение "возможных" его соотношений с ценностью ведь отнюдь не означает, что этот объект подводится под определенное родовое понятие - "любовное письмо", "политическое образование", "экономическое явление". "Ценностное суждение" означает, что, вынося его, я занимаю по отношению к данному объекту в его конкретном своеобразии определенную конкретную "позицию" ; что же касается субъективных источников этой моей позиции, моих решающих для этого "ценностных точек зрения", то это уж совсем не "понятие", и тем более не "абстрактное понятие", а вполне конкретное, в высшей степени индивидуальное по своей природе, сложное "ощущение" и "воление" или, в известных условиях, осознание определенного, также вполне конкретного "долженствования". И если я перехожу от стадии оценки объектов к стадии теоретико-интерпретативного размышления о возможных отнесениях их к ценности, т.е. преобразую эти объекты в "исторические индивидуумы", то это означает, что я, интерпретируя, довожу до своего сознания и сознания других людей конкретную индивидуальную, и поэтому в конечной инстанции неповторимую форму, в которой (воспользуемся здесь метафизическим оборотом) "воплотились" или отразились "идеи" данного политического образования (например, "государства Фридриха Великого"), данной личности (например, Гете или Бисмарка), данного научного произведения ("Капитала" Маркса). Отказываясь же от всегда вызывающей сомнение метафизической терминологии, без которой здесь к тому же вполне можно обойтись, сформулируем это следующим образом: я отчетливо выявляю те точки данного сегмента действительности, которые допускают возможные оценивающие его позиции и оправдывают его посягательство на более или менее универсальное "значение" (в корне отличное от каузального), "Капитал" Карла Маркса объединяет со всеми другими комбинациями типографской краски и бумаги, которые еженедельно включаются в брокгаузовский перечень, то, что он является• "литературной продукцией"; однако "историческим индивидуумом" его делает не эта принадлежность в определенному роду объектов, а нечто, прямо противоположное, - то совершенно неповторимое "духовное содержание", которое мы в нем обнаруживаем. Далее, "политический характер" присущ как болтовне филистера за вечерней кружкой пива, так и тому комплексу отпечатанных или исписанных страниц, звуковых сигналов, маршировке на
70
учебном плацу, разумным или нелепым идеям, возникающим в головах князей, дипломатов и др., - все то, что "мы" объединяем в индивидуальный мысленный образ "Германской империи", поскольку "мы" испытываем к нему определенный, для "нас" неповторимый, коренящийся в множестве "ценностей" (не только "политических") "исторический интерес". Полагать, что подобное "значение" т.е. наличие в объекте, например, в "Фаусте", возможных отнесений к ценности или, другими словами, "содержание" нашего интереса к историческому индивидууму - может быть выражено родовым понятием -явная бессмыслица: именно неисчерпаемость в "содержании" объекта возможных точек приложения нашего интереса характерна для исторического индивидуума "высшего" ранга. Тот факт, что мы классифицируем определенные "важные" направления исторического отнесения к ценности, и что эта классификация служит затем основой разделения труда между науками о культуре26, ничего, конечно, не меняет в том, что мнение, будто ценность "общего (универсального) значения" являет собой "общее" понятие, столь же странно, как представление будто "истина" может быть высказана в одной фразе, "нравственность" воплощена в одном действии или "красота" выражена в одном произведении искусства.
Вернемся, однако, к Э. Майеру и к его попыткам решить проблему исторического "значения". Ведь в наших последних высказываниях мы вышли за пределы методологии и затронули вопросы философии истории. Для чисто методологического исследования тот факт, что известные индивидуальные компоненты действительности избираются объектом исторического рассмотрения, обосновывается просто указанием на фактическое наличие соответствующего интереса; для подобного рассмотрения, не ставящего вопроса о смысле этого интереса, "соотнесение с ценностью" никакого другого значения иметь не может. Э. Майер на этом и успокаивается, справедливо полагая, с этой точки зрения, что для исторического исследования достаточно наличие такого интереса, как бы к нему ни относиться. Однако ряд неясностей и противоречий в его концепции достаточно отчетливо свидетельствует о том, каковы последствия недостаточной ориентации на философию истории.
"Выбор" (в исторической науке) покоится на историческом интересе, который настоящее испытывает к какому-либо действию или результату развития, вследствие чего оно ощущает потребность выявить причины, обусловившие эти явления", - пишет Э. Майер (с.37) и поясняет это далее таким образом: историк создает "из глубин своего духа проблемы, с которыми он подступает к материалу", и они служат ему "путеводной нитью для упорядочения событий". Это полностью совпадает со сказанным выше и
71
сверх того являет собой единственно возможный смысл, в котором подвергшееся ранее нашей критике высказывание Э. Майера "о движении от действия к причине" можно считать правильным. Речь здесь идет не о специфическом для истории применении понятия каузальности, как он полагает, а о том, что "исторически значимыми" являются только те причины, которые регрессивное движение, отправляющееся от "ценностного" компонента культуры, должно вобрать в себя в качестве своей необходимой составной части, - что получило, правда, достаточно неопределенное наименование "принципа телеологической зависимости". Встает вопрос: должен ли отправной пункт этого регрессивного движения всегда быть компонентом настоящего, о чем как-будто свидетельствуют цитированные нами слова Э. Майера? Следует сказать, что Э. Майер не вполне определил свое отношение к этому вопросу. Уже из вышесказанного очевидно, что он не дает ясного определения того, что он, наконец, понимает под "оказывающим историческое воздействие". Ибо, если - как ему уже указывали - к истории относится только то, что "оказывает воздействие", то кардинальный вопрос каждого исторического исследования, в том числе и его истории древнего мира, должен сводиться к тому, какое конечное состояние и какие его компоненты должны быть положены в основу в качестве "испытавших воздействие" исторического развития, которое в данном случае излагается, и, следовательно, решить, следует ли исключить в качестве исторически несущественного тот или иной факт, чье каузальное значение для какого-либо компонента конечного результата установить не удалось. Некоторые замечания Э. Майера могут на первый взгляд создать впечатление, что он действительно предлагает считать решающим фактором объективное "состояние культуры" (воспользуемся для краткости этим термином) в настоящее время. Другими словами, только те факты, чье воздействие еще теперь имеет значение для наших современных политических, экономических, социальных, религиозных, этических и научных условий или для каких-либо иных компонентов нашей культуры, чье "воздействие" мы непосредственно ощущаем в настоящем (с.37), могут быть отнесены к истории древнего мира, совершенно независимо от того, имеет ли данный факт какоелибо, пусть даже фундаментальное, значение для своеобразия этой культуры (с..48). Труд Э. Майера сильно сократился бы в своем размере - достаточно вспомнить о томе, посвященном Египту, - если бы его автор стал последовательно проводить этот принцип, и многие не нашли бы в нем тогда именно того, чего они ждут от истории древнего мира. Однако Э. Майер оставляет выход Сс.37): "Мы можем", пишет он, "обнаружить это" (т.е. оказывавшее историческое воздействие) "и в прошлом,
72
примысливая какой-либо момент этого прошлого в настоящем". Тем самым, конечно, любой компонент культуры может быть примыслен в историю древнего мира в качестве "оказывающего воздействие", если рассматривать его под тем или иным углом зрения. Однако тогда отпадает то ограничение, которое стремится ввести Э. Майер. К тому же, все равно возник бы вопрос: "какой же момент является, например, в "Истории древнего мира" масштабом для определения того, что существенно для историка? С точки зрения Э. Майера, следовало бы ответить: "конец" античности, т.е. тот срез, который представляется нам наиболее подходящим для "конечной точки". Следовательно, правление Ромула, Юстиниана или - пожалуй лучше - Диоклетиана? В таком случае, правда, все характерное для этой эпохи конца, эпохи "одряхления" античности, без сомнения, вошло бы в полном объеме в исследование в качестве завершения этой эпохи, поскольку именно эта характеристика формировала объект исторического объяснения; затем - и прежде всего - в него вошли бы все те факты, которые были каузально существенны ("воздействовали") именно для этого процесса "одряхления". Исключить же пришлось бы, например, при описании греческой культуры все то, что тогда (в правление Ромула или Диоклетиана) уже не оказывало "воздействия на культуру", а это при тогдашнем состоянии литературы, философии, культуры в целом составило бы подавляющую часть именно того, что вообще представляется нам "ценным" в истории древнего мира и что мы, к счастью, находим в собственном труде Э. Майера. История древнего мира, в которой содержалось бы только то, что оказало каузальное воздействие на какую-либо последующую эпоху, была бы особенно если рассматривать политические события как подлинный стержень истории, - совершенно так же пуста, как "история" жизни Гете, которая медиатизировала бы (по выражению Ранке) Гете в пользу его эпигонов, т.е. выявляла бы только те компоненты его своеобразия и высказываний, которые продолжали "оказывать воздействие" в литературе. С этой точки зрения, научная "биография" принципиально ничем не отличается от иным образом отграниченных исторических объектов. Тезис Э. Майера в данной им формулировке применен быть не может. Впрочем, вероятно, и здесь есть выход из противоречия между этой его теорией и его собственной практикой? Мы знаем, что, по мнению Э. Майера, историк создает свои проблемы в глубинах собственного духа; к этому замечанию добавлено следующее: "присутствие историкаэто момент, который не может быть устранен ни из одной исторической работы". Не присутствует ли "воздействие факта", которое накладывает на него печать историчности, уже тогда, когда современный историк проявляет интерес
73
к этому факту в его индивидуальном своеобразии, к его именно такому, а не иному становлению и способен заинтересовать этим своих читателей? Совершенно очевидно, что в рассуждениях Э. Майера (с.36, в одном случае, с.37 и 45 - в другом) переплелись два различных понятия "исторических фактов": I) такие компоненты действительности, которые, можно сказать, "сами по себе" в своем конкретном своеобразии "представляют для нас ценность" в качестве объектов нашего интереса; 2) такие, которые связаны с нашей потребностью понять те "представляющие для нас ценность" компоненты действительности в их исторической обусловленности как "причины" в ходе каузального регрессивного движения, как "оказывающие историческое воздействие" в понимании Э. Майера. Первые можно именовать историческими индивидуумами, вторые - историческими (реальными) причинами и вслед за Риккертом разделять их в качестве "первичных" и "вторичных" исторических фактов. Строгое ограничение исторического изложения "историческими" причинами - "вторичными" фактами по Риккерту, "воздействующими" фактами по Э. Майеру, - возможно, конечно, только в том случае, если твердо установлено, о каузальном объяснении какого исторического индивидуума только и будет идти речь. Сколь широки бы ни были тогда поставлены границы такого первичного объекта (предположим, что в качестве такового будет взята вся "современная", т.е. наша распространяющаяся из Европы христианская капиталистическая "культура" правового государства на данной стадии ее развития, следовательно, весь огромный узел "культурных ценностей", рассматриваемых в качестве таковых со всевозможных точек зрения"),-объясняющее его исторически каузальное регрессивное движение, даже если оно дойдет До средних веков или древнего мира, вынуждено будет, хотя бы частично, исключить огромное число каузально несущественных объектов, не -взирая на то, что "сами по себе" они представляют собой для нас громадный "ценностный" интерес, следовательно, могут в свою очередь стать "историческими индивидуумами", которые послужат началом нового регрессивного движения. Надо, конечно, признать, что этот "исторический интерес" в силу своей специфики менее интенсивен потому, что он не имеет каузального значения для универсальной истории культуры наших дней. Культура инков и ацтеков оставила весьма незначительные (сравнительно!) следы в истории, настолько незначительные, что при изучении генезиса современной культуры (в понимании Э. Майера) можно, вероятно, без всякого ущерба вообще не упоминать о них. Если дело обстоит таким образом, -а именно это мы предполагаем, - то все, что мы знаем о культуре инков и ацтеков, имеет значение прежде всего не как "исторический
74