Материал: ch2

государственного права, нравов и т.д. в рамках исторического изложения (в том числе в истории литературы и искусства) якобы невозможен и неуместен, так как в этом случае постоянно приходилось бы охватывать этим анализом и такие компоненты исследуемого объекта, которые "не оказали никакого исторического воздействия", вместе с тем историку приходится включать в свое изложение "определенной системы" (например, государственного права) множество "как будто второстепенных деталей" из-за их каузального значения. Основываясь на этом принципе отбора, Э. Майер делает, в частности, вывод (на с.55), что биография относится к области "филологии", а не истории. Почему? "Объект биографии", продолжает Э. Майер, составляет определенная личность в ее целостности, а не как фактор, оказывающий историческое воздействие, - то, что она таковым была, являет собой лишь предпосылку, причину того, что ей посвящена биография. До той поры пока биография остается биографией, а не историей времени ее героя, она не может выполнить задачу истории -изобразить историческое событие. Однако невольно возникает вопрос: Почему же "личность" занимает особое место в историческом исследовании? Разве такие "события", как битва при Марафоне или персидские войны трактуются в исторической работе в своей "целостности", со всеми epecimena fortitudinisх описанными Гомером? Очевидно, что и здесь отбираются лишь те события и условия, которые имеют решающее значение для установления исторических каузальных связей. С той поры, как мифы о героях и история отделились друг от друга, это происходит именно так, по крайней мере по своему логическому принципу. Как же обстоит дело с "биографией"? Совершенно неверно (если это не гипербола), что "все детали внешней и внутренней жизни героя входят в его биографию; правда, такое впечатление может сложиться от филологических работ, посвященных жизни Гете»которые, вероятно, и имеет в виду Э. Майер. Однако ведь в них просто собирается материал для того, чтобы сохранить все, что может иметь какое-либо значение для биографии Гете, будь то в виде прямого компонента каузального ряда, следовательно, в качестве исторически релевантного "факта", или в виде средства познания исторически релевантных фактов, в качестве "источника". Однако совершенно очевидно, что в научной биографии Гете должны быть использованы в качестве компонентов лишь такие факты, которые обладают "значимостью".

х Со всеми подробностями (лат.)

60

Здесь мы наталкиваемся на двойственность этого слова в логическом смысле, которую необходимо подвергнуть анализу и которая, как мы увидим, прольет свет на "рациональное зерно" взгляда Э. Майера, но также я на недостатки в формулировке его теории, согласно которой объектом истории является то, что "оказывает историческое воздействие".

Для иллюстрации различных логических точек зрения, в аспекте которых могут иметь научное значение те или иные "факты" культурной жизни, приведем в качестве примера письма Гете к Шарлотте фон Штейн. Совершенно очевидно - укажем на это сразу, - что "историческое" значение этих писем заключено не в непосредственном воспринимаемом нами "факте", не в исписанной бумаге, что это, без сомнения, служит лишь средством познания другого "факта", того, что Гете испытывал высказанные здесь чувства, писал о них, адресовал их Шарлотте фон Штейн и получал от нее ответные письма, приблизительное содержание которых можно определить на основании правильного понимания писем Гете. Этот факт, который должен быть открыт эвентуально предпринятым с помощью "научных" вспомогательных средств "толкованием" "смысла" писем Гете, в действительности же "факт", который мы имеем

ввиду, говоря об этих письмах, может в свою очередь быть использован различным образом:

1)Он может быть непосредственно вставлен в историческую причинную связь: связанный с невероятной по , своей силе страстностью аскетизм тех лет безусловно должен был оставить значительный след в жизни Гёте - он не исчез даже под южным небом Италии. Определить влияние этого события

на "литературный" образ Гете, обнаружить его следы в творчестве Гете и по мере возможности каузально "истолковать" их в связи с переживаниями тех лет - вне всякого сомнения относится к задачам истории литературы. Факты, засвидетельствованные этими письмами, выступают здесь в качестве "исторических" фактов, т.е. как мы видим, в качестве реальных звеньев данного каузального ряда.

2)Предположим, однако (вероятность такого предположения как в данном, так и

впоследующих случаях не имеет, конечно, решительно никакого значения), будто тем или иным способом удалось установить, что упомянутые переживания не оказали никакого влияния на развитие Гете как человека и как поэта, другими словами, что они не имели никакого влияния на "интересующие" нас стороны его жизни. Тогда эти события все-таки могут привлечь наш интерес в качестве средств по знания, могут отразить "характерные" (как принято говорить) черты для понимания исторического

61

своеобразия Гете. Другими словами, с их помощью нам, быть может, удалось бы (реальности такой попытки мы здесь не касаемся) проникнуть в образ жизни и в мировоззрение Гете в течение долгого или во всяком случае достаточно продолжительного периода, которые в значительной степени повлияли на исторически интересующие нас обстоятельства его жизни и литературной деятельности. Тогда "историческим" фактом, который мы включили бы в качестве реального звена в каузальную связь его "жизни", было бы "мировоззрение", - т.е. коллективное понятие, отражающее связь унаследованных и приобретенных под воздействием воспитания, среды и жизненных судеб личных "качеств" Гете, а также сознательно усвоенных (быть может) "максим", в соответствии с которыми он жил и которые вместе с другими факторами обусловили его поведение и его творчество. В этом случае его отношения с Шарлоттой фон Штейн были бы тоже реальными компонентами "исторического" материала (поскольку это "мировоззрение" являет собой коллективное понятие, которое "находит свое выражение" в отдельных жизненных событиях) ; однако нас бы они интересовали - при сделанных выше предпосылках - прежде всего не в качестве таковых, но в качестве "симптомов" определенного мировоззрения, следовательно, в качестве средств познания. В их логическом отношении к объекту познания произошел, следовательно, сдвиг.

3) Предположим далее, что и это не соответствует истине: в переживаниях Гете не было ничего, что можно было бы считать характерным именно для него в отличие от его современников, что они вполне соответствовали "типичному" образу жизни определенных кругов Германии того времени. Тогда эти факты не дали бы нам ничего нового для понимания исторического значения Гете. Однако при известных обстоятельствах они могли бы возбудить наш интерес в качестве легко используемой парадигмы определенного "типа", как средство познания "характерного" своеобразия духовного склада представителей упомянутых кругов. Своеобразие этого "типичного" для тех кругов и того времени (по нашему представлению) склада, а также форма выражения этого образа жизни в противоположность образу жизни других времен, народов и социальных слоев было бы в этом случае "историческим" фактом, который вошел бы в культурно-исторический каузальный ряд в качестве категорий реальной причины и действия и в отличие от типа, например, итальянского чичисбея и т.д., мог бы быть каузально "истолкован" в рамках "истории немецких нравов" или - при отсутствии подобного рода национальных различий - в рамках общей истории нравов того времени.

62

4)Допустим, что содержание писем Гете нельзя использовать и для этой цели, так как оказалось, что в известных условиях культурного развития постоянно возникают явления одного типа (совпадающие в ряде существенных пунктов), что, следовательно,

вэтих пунктах названные события жизни Гёте не отражают ни своеобразия немецкой, ни своеобразия европейской культуры ХУШ в., а являют собой лишь общий для всех культур феномен, возникающий в известных, требующих своего понятийного определения условиях. Тогда эти компоненты превратились бы в объект культурной психологии или "социальной психологии", задачей которой было бы установить с помощью анализа, изолирующей абстракции и генерализации, в каких условиях эти явления обычно возникают, "истолковать", по какой причине они регулярно повторяются и сформулировать полученное "правило" в виде генетического родового понятия. В этом случае такие родовые по своему типу компоненты переживаний Гёте, совершенно иррелевантные для понимания его своеобразия, представляли бы интерес только как средство образования родового понятия такого типа.

5)В этом пункте следует априорно исходить из возможности того, что упомянутые "переживания" вообще не содержат никаких характерных черт какоголибо слоя населения или какой-либо культуры. Тогда даже при полном отсутствии интереса с точки зрения "науки о культуре" можно было бы представить себе (здесь также совершенно безразлично, соответствует ли это истине), что психиатр, занимающийся эротической психологией, использовал бы эти данные с различных точек зрения в качестве идеальнотипического примера определенных аскетических "отклонений", - совершенно так же, как, например, для невропатолога безусловный интерес представляет "Исповедь" Руссо. При этом, конечно, надлежит допустить возможность того, что эти письма окажутся интересны для достижения всех перечисленных здесь целей научного познания (конечно, не исчерпывающих все "возможности") различными компонентами своего содержания или одними и теми же компонентами для различных целей познания20.

Бросая ретроспективный взгляд, можно прийти к заключению, что мы выявили "значение" писем Гёте к Шарлотте фок Штейн, т.е. содержащиеся в них высказывания и переживания Гете, следующим образом (если идти от последнего случая к первому): а) в обоих последних случаях (4-м и 5-м) эти письма могут служить образцом явлений определенного рода и поэтому средством познания их универсальной сущности; б) во 2-м и 3-м случае они являются "характерной" составной частью коллективного понятия и поэтому средством познания его индивидуального своеобразия21; в) в 1-м случае -

63

каузальным компонентом исторической связи. В случаях, объединенных пунктом "а" (4-м и 5-м), значение для истории состоит лишь в том, что с помощью подобного единичного примера родовое понятие при известных обстоятельствах (об этом ниже) может играть важную роль в контроле изображения исторических событий. Между тем, если Э. Майер ограничивает область "исторического" тем, что "оказывает воздействие" (т.е. №1 или пунктом "в" предшествующего деления), то ведь невозможно допустить, что он тем самым предполагает исключить вторую категорию (пункт "б") из сферы исторической "значимости". Это означало бы, что "факты", которые сами по себе не являются звеньями исторического причинного ряда, а служат только выявлению фактов, необходимых в качестве компонентов таких причинных рядов, например, те компоненты гетевской корреспонденции, которые "иллюстрируют", т.е. делают доступными познанию, основные черты в "своеобразии" литературной продукции Гете или существенные для развития нравов стороны культуры и общества ХVIII в., - что эти факты могут быть не приняты во внимание, если не в "истории жизни" Гете (в № 2), то во всяком случае в "истории нравов" ХVIII в. (в № 3). Между тем сам он постоянно использует в своих трудах такого рода познавательные средства. Следовательно, здесь может предполагаться только то, что речь идет о "средствах познания", а не о "компонентах исторической связи" ; однако и в "биографии", и в "изучении древнего мира" подобные "характерные" деталиименно так и используются. Не в этом, следовательно, камень преткновения для Э. Майера.

Над всеми анализированными нами выше типами "значимости" возвышается еще один, причем самый важный, а именно, эти переживания Гёте (мы используем прежний пример) "значимы" для нас ведь не только в качестве причины или "средства познания". Совершенно независимо от того, узнаем ли мы благодаря им нечто новое, ранее нам не известное для понимания мировоззрения Гете или культуры ХVIII в., нечто "типичное" для эволюции этой культуры, совершенно независимо также от того, оказали ли эти переживания Гете какое-либо каузальное влияние на его развитие, - содержание этих писем как таковое, без оглядки на какие-либо находящиеся вне их, не заключенные в них самих "значения", являет собой для нас в своем своеобразии объект оценки и осталось бы таковым, если бы об их авторе вообще ничего больше не было известно. Нас здесь прежде всего интересует то обстоятельство, что эта "оценка" связана с неповторимым своеобразием, с несравненным литературным достоинством объекта; далее, наша оценка объекта в его индивидуальном своеобразии - и это второе - становится причиной того, что он превращается для нас в предмет размышлений и

64