Материал: conflictsxxi-2015

беспрепятственная зачистка элит летом 2014 г.); а в Ливии слишком низки уровень развития институтов и степень модернизированности элит. Что касается марокканского опыта, то для его реализации необходимо появление фигуры авторитетного лидера – не только политического, но и религиозного, что кажется на сегодняшний день маловероятным. Единственной потенциальной возможностью для такого сценария является повторение опыта ИГИЛ в Ливии.

Политические институты и гражданское общество

Вторая проблема внутренней безопасности (впрочем, более или менее универсальная для арабских стран) связана с неразвитостью институтов политической власти и гражданского общества в странах Магриба. На самом деле, и в этом отношении ситуация

вразных странах совершенно различна.

ВЛивии фактически и те, и другие отсутствуют – политиче-

ские партии, НПО, общественные движения и пр. впервые были узаконены в стране лишь после свержения Муаммара Каддафи1 и пока что обладают весом лишь для тонкой прослойки модернизированной элиты и западных партнеров.

ВМарокко ситуация прямо противоположная. Сильная монархия органично сочетает элементы архаики и модерна, что позволяет ей контролируемо развивать институты гражданского общества,

втом числе и политические партии. Характерно в этом отношении, что Марокко стало единственной арабской страной, где исламистская партия смогла вполне органично вписаться в парламентскую систему, удвоив свое представительство в Палате представителей (с 46 мест в 2007 г. до 107 в 2011 г.), и даже продемонстрировать

1 Правда, во времена монархии в стране начали формироваться некоторые политические партии, но в сущности своей они были элитными клубами, как и в других арабских странах на ранних этапах политической модернизации. См. подробнее: Егорин А. З., Миронова Г. В. Сенуситы в истории Ливии. М., 2006.

111

эффективность в управлении страной, когда ее лидер Абд аль-Илах ибн Киран был назначен премьер-министром страны.

В Алжире очевиден дисбаланс в развитии политических институтов, в общем, типичный для арабских стран. Сильная исполнительная власть сочетается со слабой и управляемой властью законодательной (хотя и менее слабой, чем в дореволюционных Египте и Тунисе) и совершенно неразвитой судебной. Такая ситуация при условии политизированности армии и силовых структур делает практически невозможным развитие гражданских институтов, которые воспринимаются обществом как очередные выразители мнения власти, а не как каналы влияния на нее.

Наконец, довольно любопытна ситуация в Тунисе – здесь, напротив, сильное гражданское общество фактически позволило компенсировать слабость политических институтов в постреволюционный период. Пример с кризисом 2013 г. очень показателен в этом отношении. Стране достаточно было пережить два громких политических убийства (Шукри Бильаида в феврале и Мухаммада Брахими в июле), чтобы мобилизованное гражданское общество потребовало отставки правительства и начался Национальный диалог, гарантами которого выступили не политические партии или какие-то традиционные лидеры, а именно институты гражданского общества – профсоюзы, Лига защиты прав человека и др.

Этот тунисский опыт чрезвычайно ценен именно в силу того, что в сочетании с культурой политического компромисса он позволил стране не скатиться к массовому насилию, вероятность распространения которого за год до того была вполне реальна. В принципе, при условии внешнего давления он может быть успешно использован в Алжире, где строительство институтов гражданского общества – вероятно, прежде всего, независимых профсоюзов – привело бы, в конечном счете, к усилению независимости политических партий и судебной власти, что позволило бы сбалансировать и укрепить политическую систему.

Алжирский опыт, правда, не современный, а скорее времен войны за независимость, в свою очередь, мог бы оказаться полезным для Ливии, где речь пока что должна идти о строительстве институтов государственной власти, а не гражданского общества. Рождение таких институтов на основе тех или иных вооруженных

112

формирований общенационального или регионального масштаба кажется вполне реальным. Их появление приведет к строительству нового авторитарного режима, который, по меньшей мере, обеспечит населению право на жизнь, а в лучшем случае окажется авторитаризмом развития и когда-нибудь постепенно начнет демократическую трансформацию.

Легитимность власти

Третья существенная проблема, связанная с предыдущей – это

проблема легитимности власти и недоверие населения к демократическим институтам и процедурам. Единственной страной, в которой этой проблемы не существует, остается Марокко, где, например, во время референдума по конституции 1 июля 2011 г. многие марокканцы в интервью признавали, что проголосовали «за» только потому, что «король попросил об этом»1.

Что касается Ливии, Туниса и Алжира, то ситуации в этих трех странах сильно различаются между собой.

Так, в Ливии говорить о каком бы то ни было доверии населения к властям нельзя. По замечанию одного из сотрудников миссии ООН, «население рассматривает правительственные должности исключительно как доступ к финансовым ресурсам страны; вопросы идеологии, ценностей, политических взглядов здесь вообще никого не интересуют – ни граждан, ни самих политиков»2. Демократические институты и процедуры стали средством решения межклановых и межэлитных конфликтов (например, закон о люстрации), и надежды на становление общенациональной легитимной власти сейчас почти что нет. Единственным возможным вариантом представляется развитие региональных политических структур, возглавляемых местными авторитетными лидерами, принадлежа-

1Maroc, un triomphe en trompe-l’œil // Le Journal du Dimanche, 02.07.2011. URL: http://www.lejdd.fr/International/Maghreb/Actualite/Referendum-au-Maroc-vrai- plebiscite-ou-pratiques-d-un-autre-age-352357.

2Из материалов личных бесед. Февраль 2014 г.

113

щими к сенуситской элите, к племенной верхушке, выходцам из исламистских групп или наследников каддафизма (в Феццане).

В Тунисе успех трех лет демократического транзита в этом отношении также относителен. Несомненным достижением является рост узнаваемости политических партий и их лидеров (сразу после революции о существовании оппозиционных партий знало только 4% населения страны), однако авторитет и тех, и других остается очень низким. Национальный диалог в республике был начат в результате давления улицы, координировали его старые и известные НПО, а не новые политические структуры; итогом его стала отставка правительства Тройки, опиравшегося на электоральную легитимность НУС. В результате всего этого к зиме 2014 г. страна фактически вернулась в состояние весны 2011 г., когда Верховная инстанция по реализации целей революции могла опереться только на своеобразную революционную законность.

Наконец, что касается Алжира, то сегодня, как уже упоминалось, когда век отцов-основателей ФНО подходит к концу, а память о массовом терроре 1990-х постепенно стирается, вопрос о доверии к политической элите и партиям будет становиться все более острым.

Фрагментация общества

Региональный и кланово-трайбалистский партикуляризм является в странах Магриба последней существенной политической проблемой, прямо угрожающей их безопасности и имеющей не только внутриполитическое, но и региональное измерение.

Если в Ливии противостояние между племенами, кланами и регионами вполне очевидно, то в остальных трех странах оно всегда было закамуфлировано политикой центральных властей, последовательно отрицавших существование этой проблемы. Так, по признанию тунисского гражданского активиста, «конечно, эта проблема существует, но ее никто не будет обсуждать – здесь очень много нюансов, табу, красных линий»1, в Алжире же в ответ на по-

1 Из материалов личных бесед. Июнь 2013 г.

114

добный вопрос люди «смотрят изучающе» и подозрительно, после чего иной раз категорично заявляют: «В Алжире нет регионализма. Это вы (видимо, европейцы. – В. К.) хотите его создать»1.

На самом деле, регионализм, конечно, существует2, и проявляется он фактически в стигматизации тех или иных регионов как в политическом, так и в социально-экономическом поле. Относительно Туниса речь идет о внутренних регионах страны, так называемых «теневых зонах», относительно Алжира – конечно, о Кабилии, население которой, обладая ярко выраженной региональной, этнокультурной и лингвистической идентичностью, на протяжении долгого времени чувствует себя ущемленным в правах и периодически позиционируется властями как «внутренний враг» и источник всех зол3.

В политическом отношении магрибинский регионализм означает, очевидно, монополизацию власти представителями отдельных землячеств (столичного и сахельского в Тунисе, киренаикского во времена монархии в Ливии и триполитанского при Каддафи и т.д.), что приводит к маргинализации всех остальных. Если рассматривать события «Арабского пробуждения» в такой парадигме, то в случае Ливии речь шла о бунте Киренаики против Триполитании, а в случае Туниса – о протесте внутренних регионов против богатого побережья (не зря революция началась именно в расположенном в теневой зоне Сиди-Бу-Зиде). В Алжире же президентские выборы 2014 г. в очередной раз подтвердили неприятие официальной власти жителями Кабилии, в городах которой явка с трудом переваливала за 20%4.

1Le régionalisme en Algérie, un obstacle à la démocratie? // SlateAfrique, 05.05.2011. URL: http://www.slateafrique.com/1621/regionalisme-algerie-democratie-kabylie.

2Во время предвыборной кампании 2014 г. один из кандидатов – бывший пре- мьер-министр Али Бенфлис, заявлял о борьбе с регионализмом как об одной из главных своих задач. URL: http://www.liberte-algerie.com/actualite/benflis-promet- de-combattre-la-corruption-et-le-regionalisme-il-a-annonce-hier-officiellement-sa- candidature-214232.

3Le régionalisme en Algérie, un obstacle à la démocratie?

4Algérie: Présidentielle taux de partipation par wilaya // TSA-Algérie, 18.04.2014. URL:

http://www.tsa-algerie.com/2014/04/18/presidentielle-taux-de-participation-par-wilaya.

115