Материал: conflictsxxi-2015

этом в немалом числе их печатных и электронных изданий трудно бывает найти сильный логический ряд, выстроенный на аргументированной основе, подтвержденной репрезентативным фактическим материалом. Зато во взглядах на эту проблему легко обнаруживаются предубеждения. Так, в ряде случаев практически игнорируются существующие между исламистскими группировками различия в плане их идеологических воззрений, решаемости задач и целей, которые они преследуют. Слабо учитываются такие факторы, как разная степень их вовлеченности в революционный процесс, их поведенческие стереотипы, различия в предлагаемых концепциях государственного устройства.

В определении подходов к изучению роли религии в деятельности исламистских групп и движений нередко смешивается чисто символическая и духовная роль ислама в политическом процессе. Эта путаница наблюдается также и при идентификации исламистских движений с точки зрения их оперативной и политической деятельности. Подобного рода генерализация используется и в оценках концептуальных установок, идеологических трендов различных отрядов вооруженной оппозиции. При этом мало внимания уделяется политическим заявлениям их лидеров, выдвигаемым ими идеям и шагам по их реализации на практике.

Есть немало трудностей и концептуального порядка. Это, вопервых, кардинальное отличие «исламистского феномена»1 от характера сирийского режима2 (особенно на институциональном уровне), и это отличие в целом хорошо изучено. Во-вторых, сами реалии общественных отношений в Сирии в условиях кризиса, которые имеют весьма лабильный характер. В-третьих, специфика

1Под «исламистским феноменом» (сам термин носит во многом условный характер) в данной работе понимается достаточно сложное общественно-политическое явление, которое в условиях сирийских событий охватило значительную массу сирийцев, изменив их прежние мировоззренческие и поведенческие стереотипы. В результате в Сирии возникла абсолютно новая социальная страта, которая различными способами и методами пытается самоидентифицироваться в социальном, политическом, идеологическом, культурологическом плане в предлагаемых обстоятельствах.

2Подробно о характере и природе сирийского режима см: Ахмедов В. Современная Сирия. История. Политика. Экономика. М.: Институт востоковедения РАН, 2011. С. 29–49; 132–145.

426

сирийского конфликта, длящегося уже 4 года и прошедшего несколько этапов – начиная от протестных выступлений, носивших мирный характер, и заканчивая полномасштабной, конфессионально окрашенной гражданской войной с участием представителей государственных структур, внешних сил (Иран и «Хизбалла»), внешней и внутренней агрессии джихадистских вооруженных формирований («Исламское государство», «ан-Нусра») и открытого вооруженного иностранного вмешательства США и их союзников по коалиции под предлогом борьбы с ИГИЛ. В-четвертых, особый исторический контекст, который накладывается на современные условия и в котором развивается сирийский кризис.

Без учета и изучения вышеуказанных обстоятельств достаточно сложно осмыслить различные измерения «исламистского феномена», понять его природу и характер, детали и нюансы связанных с его появлением обстоятельств.

Исторические причины и социально-политические предпосылки

зарождения в Сирии «исламистского феномена»

Начиная с 1980-х годов, любая общественная и политическая деятельность тех, кого власть именовала исламистами, находилась в Сирии под жестким запретом. В этот период правящий режим активно пытался придать секулярный характер политическим институтам государства, усиленно внедряя светское мировоззрение в массовое сознание. В результате политический ислам (за исключением официального, государственного) оказался под запретом, а любой, кто пытался исповедовать близкие к исламизму взгляды, подлежал аресту. В 1980 г. был принят закон № 49, согласно которому только за подозрение в принадлежности к «Братьяммусульманам» грозила смертная казнь. Запрет на политическую деятельность касался не только этой организации, но и всех других исламских и светских политических партий и движений, включая и салафитские, чья деятельность шла вразрез с внешней и внутренней политикой сирийского режима.

427

Как известно, подавляющая часть высшего сирийского руководства традиционно принадлежала к религиозной общине алавитов (численность которых не превышает 12% населения САР), и это обстоятельство широко использовалось в антиправительственной пропаганде «Братьев-мусульман» и других исламистских организаций. Так, выдвигавшиеся «Братьями-мусульманами» лозунги восстановления в Сирии традиционных ценностей в рамках планируемого исламского государства, очищенного от «еретиковалавитов», изображавшихся суннитской пропагандой «воплощением зла», нашли поддержку и отклик в г. Хаме, где жители, сунниты в подавляющем большинстве, были известны особой приверженностью мусульманским традициям. Не удивительно, что именно в Хаме «Братья-мусульмане» подняли в 1982 г. восстание, которое власти жестоко подавили.

Этот факт лишь усиливал конфессиональный аспект во взаимоотношениях исламистов с режимом, и без того непростых. Другой характерной чертой взаимодействия режима с обществом был конфессионализм, который зачастую приобретал политический характер («политический конфессионализм»).

Отношения с властью салафитов, находившихся практически в подполье, всегда имели напряженный характер. Господство шейхов и суфиев, их религиозных доктрин в обществе в результате их тесных отношений с режимом приводило на практике к ограничению отношений с режимом других исламских движений. Исторически салафиты и суфии были враждебны друг другу. Если к суфиям сирийские власти относились снисходительно, то на распространение салафитского вероучения они накладывали серьезные ограничения.

Режим опирался на мощный аппарат спецслужб, и эта практика была особенно заметна во взаимоотношениях с исламистами, против которых часто использовались военные суды. Поэтому выбор у сирийских исламистов оказался невелик: уйти в подполье, сесть в тюрьму, уехать за границу или дожидаться падения режима. В таких условиях общественные ниши, куда могли бы канализироваться настроения «новых исламистов», появившихся на волне протестов, да и сама площадка, на которой они могли бы строить свои

428

отношения с властью, практически отсутствовали, или их рамки оказывались очень узкими.

В таких странах, как Египет, Саудовская Аравия, ряде других монархий Персидского залива, где многие радикальные организации были также запрещены, все же были созданы оперативные каналы для их взаимодействия с властью. Параллельно существовали определенные идеологические рамки для подобного рода отношений, что несколько облегчало задачу властям в плане селекции и классификации различных отрядов «исламистов». В Сирии же все исламистские организации были поставлены вне закона, и поэтому появление с начала кризиса 2011 г. «новых исламистов» («анНусра», «Джейш ал-Ислам», ряда других) общей картины не меняло: они должны были либо восстанавливать связи, порушенные прежде спецслужбами, либо создавать новые. Это не относилось к религиозным институтам (школы, мечети, вакуфы, благотворительные фонды), связанным с правящим режимом, а также к суфийским орденам, чью деятельность правительство поощряло на протяжении последних 30 лет. Поэтому не было ничего удивительного в том, что многие из тех сирийских оппозиционеров, кто примкнул к исламистам, испытывал серьезные трудности в определении своей идеологической или политической идентичности.

Так, еще задолго до вспыхнувшей в Сирии гражданской войны было практически невозможно более или менее четко определить разницу между салафитами-джихадистами, умеренными салафитами и «Братьями-мусульманами» – с точки зрения их отношения к правящему режиму и стратегии борьбы с ним. Поэтому те силы, которые смогли достичь согласия по общим целям антиправительственной борьбы, сумели на какое-то время заключить союз. В то же время подобные альянсы не носили стратегического характера и уж ни в коей мере не отражали общности в понимании конечных целей борьбы с точки зрения построения новой государственности. К тому же отношения отдельного члена группы с коллективом носили ситуационный, временный характер, а их прочность во многом зависела от самого течения вооруженной борьбы. Поэтому подобные отношения носили весьма лабильный характер и не являлись устойчивыми.

429

В этой связи нельзя исключать того, что в постасадовский период характер противостоящих режиму сил (неожиданно для многих) может приобрести, наряду с исламистской повесткой, светскую компоненту: могут возникнуть новые политические партии, СМИ, финансовые фонды, которые начнут прибегать к совершенно

иным методам при ограничении деятельности исламистских структур1.

Роль исламского фактора и символики

Многих политиков и политологов как внутри Сирии, так и за ее пределами настораживал тот факт, что на каком-то этапе сирийского конфликта в нем возобладал «дух» ислама, выразившийся, прежде всего, в использовании различными отрядами сопротивления исламской символики и лозунгов. Поэтому многие эксперты и обозреватели концентрировались в первую очередь на исламской атрибутике, исламских лозунгах, проповедях некоторых настоятелей в мечетях, выкриках в ходе массовых манифестаций, на исламской символике в названиях вооруженных отрядов, полагая, что именно ислам является главным трендом повстанческого движения.

На самом деле подобные лозунги серьезно отличались от лозунгов и воззваний тех исламских движений, которые уже дано были известны в исламском мире. «Новые исламисты» как бы искали свою идеологическую и политическую идентичность в привязке к истинному исламу. Несмотря на то, что этот религиозный атрибут сирийской гражданской войны находил отклик в определенных прослойках общества, он серьезно отличался по своей

1 С программными установками ряда исламистских движений, партий, вооруженных отрядов можно ознакомиться на их официальных сайтах. См., например: URL: https://docs.google.com/document; www.ahraralsham.com; www.facebook.com/ifajr; http:// syrialiberationfront.com; http://lewaaltawheed.com; http://www.al-farok.com; http://www.facebook.com/ALFAROQISLAMIC; www.asalatanmia.com; http://tinyurl.com; http://www.youtube.com/watch?v=ecldcfDTPOE.

430