Вышеизложенная практика германских судов имела место до издания в советских республиках в 1923 г. гражданского кодекса, которым восстанавливалось с некоторыми ограничениями право наследования. Германские юристы уже высказывали мнение, что новые нормы наследственного советского права, как не отрицающие частной собственности, но лишь ограничивающие круг лиц, имеющих право на наследование и общий размер наследственной массы, не чужды стремлениям, проникающим за последние годы и в германское законодательство. Поэтому нормы советского наследственного права, гласил вывод, после издания гражданского кодекса, не могут рассматриваться как "противоречащие основным принципам публичной и экономической жизни Германии" и должны применяться полностью германскими судами.
С точки зрения логики, - считал обозреватель, - вывод вполне правилен, и остается только посмотреть, проявит ли германская судебная практика и в этом вопросе ту же логику и тонкость юридического мышления, которые она проявила в вопросе о признании или непризнании советского правительства.
6. Похолодание в советско-германских отношениях и конец концессий
Конец 1920-х - начало 1930-х стали годами, в которые отношения между стратегическими партнёрами и союзниками, Россией и Германией, начали портиться. Это было время, когда на обе страны обрушились экономические беды и политические кризисы. СССР резко менял внутриполитический и экономический курс, стали сворачиваться рыночные отношения и ликвидироваться "буржуазные слои", нарастать трудности в экономике, отстающей от запросов государства и населения. Сталинская "революция сверху" вылилась в яростную борьбу с левыми и правыми противниками формирующегося режима.
Уже в 1926 - 1927 гг. своё негативное влияние на международные отношения стала оказывать внутренняя политика в СССР, в частности, начавшаяся социалистическая модернизация промышленности. Принятый в декабре 1925 г. ХIV съездом ВКП (б) курс на ускоренную индустриализацию страны вызвал резкое увеличение потребности в зерне, вывоз которого становится главным способом пополнения валютных запасов, обеспечивавших импорт машин и оборудования. Низкие закупочные цены на зерно и высокие цены на промышленную продукцию спровоцировали экономический кризис, главным показателем которого стали так называемые "ножницы цен". Крестьяне потеряли заинтересованность в повышении производства зерна, в продаже его государству. Они повысили собственное потребление, стали больше использовать хлеб на корм скоту и т. п. Возник конфликт власти с крестьянством.
В германском МИДе внимательно следили за развитием ситуации в Советском Союзе. Германское правительство возлагало большие надежды на российский нэп, который должен был обеспечить "эволюцию" советской экономики и самой системы в направлении капитализма. Некоторые политики именно с крестьянством связывали грядущие перемены в стране в рамках шедшей "эволюции". Это был слой, значительно превосходящий по своей численности рабочий класс, в середине 1920-х гг. государство оказывало ему большое внимание, успехи в развитии крестьянского хозяйства были серьёзным вкладом в общие успехи нэпа. Казалось, что Сталин в своей политике будет и далее опираться на крестьянство. Отдельные наблюдатели заговорили даже о возможном появлении в России "демократии фермеров" [49]. Но развитие событий в СССР не оправдало этих надежд. Ни торговля, ни совместные советско-германские предприятия никак не способствовали "эволюционному" процессу. Все "командные высоты" экономики - крупная промышленность и торговля, банки, транспорт и др. оставались в руках советского государства. Оно не собиралось отказываться от монополии внешней торговли, которая оставалась сдерживающим развитие отношений фактором. Более того, оно нашло выход в насильственном изъятии хлеба у крестьян, которое становилось предвестником форсированного "строительства социализма" в деревне.
С исчезновением иллюзий на скорую отмену монополии внешней торговли в Германии подняли голову противники Рапалло, заговорившие об ошибочности кредитной и торговой политики в отношении СССР. Вновь был поднят вопрос о компенсациях за ущерб, понесённый германскими гражданами во время мировой войны. Активизировал свою деятельность "союз немецких кредиторов России", ставший составной частью международной организации кредиторов [50].
Развитие экономических отношений начало порождать массу претензий сторон друг к другу. Уже в 1928 г. возникли разногласия в связи с ликвидацией концессий в СССР рядом германских фирм, претендовавших на закрепление в собственность оставленного имущества, перешедшего в пользование государственных трестов (дело "Каруто", имевшей концессию на разработку марганцевых руд в Чиатурском районе Грузии). Немецкие промышленники стали жаловаться на хозяйственные затруднения, связанные с необходимостью постоянного общения с советским торгпредством. Проникая во все звенья германо-советской торговли, оно вытесняло из неё германские фирмы (жалобы на распределение заказов по политическим, а не по хозяйственным соображениям, на стремление к снижению закупочных цен, на опасность для германской промышленности экспорта советских изделий и т. п.). В свою очередь, советское правительство проявляло недовольство деятельностью антисоветских и антикоминтерновских организаций на территории Германии, непоследовательностью её кредитной политики в отношении СССР [12].
В июне 1928 г. журнал "Восточная Европа" ("Osteuropa"), делавший анализ и дававший прогноз развитию восточной политики, впервые употребил понятие "сталинизм" как противовес понятию "троцкизм". Это понятие войдёт с лёгкой руки дипломата Хётча в политический обиход в 1929 г. для обозначения советской системы власти при Сталине. Формирующийся в стране политический режим прибирал к рукам все направления внутренней политики, в известной мере отодвигая на задний план внешнеполитические дела. СССР постепенно открещивался от навязанных ему нэпом обязательств в отношении капиталистических стран и от некоторых дореволюционных российских традиций в области права. Подлежали ликвидации и многие рыночные отступления в экономике [51].
В ходе социалистической реконструкции народного хозяйства всё явственнее стало проявляться "принципиальное различие государственных систем" в СССР и в странах Запада, которое становится "препятствием к дальнейшему плодотворному развитию дружественных отношений". О том гласило Советско-германское коммюнике о переговорах между представителями Правительства СССР и Германии 14 июня 1930 г. [12]. Жизнь у дипломатов осложняется, и им становится труднее договариваться со своими партнёрами.
Сталинский "левый курс", согласно прогнозу экономических экспертов, вёл Советский Союз не по тому пути, от которого зависело углубление отношений, предсказанное Брокдорф-Ранцау. Свои разочарования в связи с этим высказал госсекретарь Шуберт. Он считал, что СССР, бывший "важным внешнеполитическим и мировым экономическим фактором", стал терять в последние годы это своё значение. Не меньшую, чем неудачи внешней политики, ответственность за эту "значительную перемену" он возлагал на экономическую политику" советского руководства. "Все производительные силы страны брошены на преждевременную и чрезвычайно дорогостоящую индустриализацию, без учёта приобретающей угрожающий характер безработицы. При этом технические специалисты разных отраслей экономики и специалисты центральных органов управления подвергаются преследованиям. Повсюду наблюдается отход от ленинской политики нэпа, проведение которой заметно улучшило экономическое положение страны" [49, c. 305-306].
Работа дипломатов в таких условиях требовала от них огромного напряжения физических и эмоциональных сил. Накопленные обиды вызывали ожесточённые споры. Особенно не легко было советским дипломатам в Берлине, поэтому, как писал Хильгер, "дискуссии Крестинского с Шубертом нередко принимали характер далеко "не дипломатического" извержения темпераментов" [52] .
Согласительная комиссия, созданная в 1928 г. для разрешения конфликтных ситуаций, становилась в это время важным средством уяснения жалоб и устранения противоречий. Каждый год десятки вопросов, список которых распадался, как правило, на три части, хозяйственную (экономическую), консульско-правовую и культурную, подлежали разрешению в ней. Новый германский посол в СССР Герберт фон Дирксен считал, что комиссия функционировала весьма удовлетворительно и, во всяком случае, несколько раз, с её помощью партнёры смогли выйти из "политического тупика" [53]. Однако её возможности в улаживании конкретных конфликтных ситуаций были не столь велики, поскольку правительства уже почти не прислушивались к мнениям дипломатов. В своей беседе с членом Коллегии НКИД СССР Б.С. Стомоняковым 27 ноября 1929 г. Дирксен, говоря о трудностях своей работы в СССР, подчёркивал: "В Германии создаётся впечатление о том, что СССР всё более и более закупоривается в своих границах и со всё большим безразличием относится к своим внешним отношениям и к тому, что думают о нём за границей. Поэтому некоторые круги в Германии склонны считать бесплодными усилия к сближению с СССР. В Берлине часто говорят о том, что государственные интересы…всё более отходят на второй план по сравнению с интересами чисто партийными и что в связи с этим НКИД теряет своё влияние на иностранную политику и, в частности, на отношения с Германией". Внешняя политика перемещалась из НКИД в Кремль [54].
Но это была лишь одна из сторон зреющей конфронтации. Другая сформировалась на Западе, где, несмотря на наличие некоторых периодов потепления отношения к СССР, враждебность и неприятие страны, строящей социализм, не только не уменьшались, но продолжали нарастать. Успехи социалистической модернизации, укрепление индустриальной мощи Советской России стали рассматриваться некоторыми политиками за рубежом как угроза капиталистическому миру. Они требовали прекратить поддержку СССР. Особую роль играли антисоветские настроения части германского правительства, главного партнёра советской страны в Европе. Ставший у руля Восточного отдела МИД Германии Оскар Траутманн, к примеру, так высказывался на этот счёт: "Мы строим русским, а точнее большевикам, военную промышленность и гадаем, когда они начнут у нас переворот". По-прежнему "невыносимой" была мысль о "русских пушках, которые могут быть направлены против нас или во время прямого нападения, или в ходе мировой революции", и для госсекретаря Шуберта [49, S. 312]. Жупел "красной" угрозы, исходящей от СССР, всё ещё витал над Европой. Не важно, что идея мировой революции для советского руководства уже давно потеряла свою актуальность. И, тем не менее, Германия ещё не желала уступать завоёванное ею в середине 1920-х годов первое место на русском рынке ни англичанам, ни американцам. Хотя "сталинский курс" и был признан пошатнувшим доверие заграницы к русской экономике, Германия, продолжая поиски альтернативы курсу Рапалльского и Берлинского договоров, сохраняла весьма оживлённые отношения с Советами.
Информационная война. Между тем, в средствах массовой информации обеих стран начала набирать обороты и становилась всё более ожесточённой информационная война. С 1929 г. националистически настроенная правая немецкая пресса уже использовала каждый повод для обличения "социалистической" модернизации Советского Союза. Яростным нападкам стали подвергаться действия советского правительства против немецкого национального меньшинства, попыткой бегства протестовавшего против начавшейся коллективизации, "крестовый поход" против религии, позиция Москвы по вопросу "гражданской войны" в Германии. Умеренные левые подливали масла в огонь своей критикой советской прессы в отношении немецких правительственных партий. Одновременно началась и общая антисоветская кампания в прессе, когда каждое "происшествие" в советской стране стало подаваться как дурно пахнущая сенсация.
Советское правительство весьма болезненно реагировало на публикации в западной прессе. Г.В. Чичерин считал даже, что именно немецкая пропагандистская машина становилась главной причиной ухудшения советско-германских отношений. Его не устраивали оценки немецкой прессы проходившей в стране коллективизации, наступления на кулака, повышения обложения в связи с необходимостью выполнить пятилетку, борьбы с политическими противниками Сталина, уже тогда называвшейся немцами "террором", о котором весьма убедительно информировал своё правительство сам германский посол. В Германии была создана "Лига защиты западной культуры" от коммунизма, которую один из советских дипломатов, руководитель Второго Западного отдела НКИД Борис Штейн, выступавший в газете "Известия" под псевдонимом "Современник", отвечая на выпады немецкой прессы, образно окрестил "Собранием каннибалов" [55].
Но и нового германского посла в СССР Дирксена не устраивала набиравшая ход информационная борьба в советской стране против разного рода критики и измышлений в немецкой прессе. Так, Дирксен жаловался на брань и оскорбления в адрес германских государственных институтов и партий, которые звучали "почти ежедневно" в эфире советской радиостанции, находившейся в самой Германии. Особенно оскорбительным было то, что на его протесты НКИД отвечал об отсутствии у советского правительства какой-либо власти над радиостанцией, находившейся на содержании профсоюзов [53, с. 140].
Предвестники грядущих бед стали проявляться и в самой Германии. Сама Германия в это время стояла на пороге жесточайшего кризиса. В момент, когда посол Герберт фон Дирксен в конце 1928 г. начинал обживать в Москве своё новое местожительства, Германия находилась на вершине своего экономического процветания, достигнутого за годы послевоенного развития Веймарской республики. Но уже в 1928 г. в ней всё явственнее стало сказываться влияние мирового экономического кризиса. Банковские проблемы, неуверенность в завтрашнем дне, массовая безработица, противоборство радикальных правых и левых партий отодвигали на задний план внешнеполитические проблемы. Русская политика Германского правительства вошла в состояние стагнации. И прежний посол Брокдорф-Ранцау, и Дирксен, возглавлявший тогда Восточный отдел МИД, предлагали поэтому подождать с форсированием экономического сотрудничества, пока не станут более определёнными итоги начавшихся в СССР перемен [56].