Особенно возмущало немецкого учёного умелое применение государственными органами СССР статьи 30 ГК для получения ими большей выгоды от сделки. Она позволяла прекращать уже начавшие исполняться договоры между государством или госорганами и частными предпринимателями, также и концессионные договоры, когда оказывалось, что частный предприниматель получал большие выгоды, чем государство, или когда государство думало, что предмет договора может быть использован более выгодно. Такие мысли, считал Перетерский, могущие вызвать лишь улыбку у советского читателя, могли быть приняты недостаточно осведомлёнными лицами в Германии на веру, и создавать ложное впечатление о советских порядках. Он считал, что для разъяснения иностранному читателю основ советского строя "делается ещё очень мало" и призывал к восполнению этого пробела как одной из "важных текущих задач" для российских юристов. Кажется, что этот призыв из прошлого звучит весьма актуально и в наше время.
Что касается отношения Клейнова к ТП, то оно, естественно, было отрицательным. Он считал, что благодаря монополии внешней торговли и деятельности ТП свободная деятельность иностранных промышленников и торговцев внутри СССР "не допускается"; иностранец совсем оттеснён государством с внутренних рынков СССР. Но этого мало: промышленники и торговцы оттесняются Внешторгом даже на иностранных рынках, в самой стране промышленников и торговцев. Там представители НКВТ имеют полную свободу передвижения и монопольно противостоят конкурирующим фирмам одной и той же страны. В конечном счёте, весь пафос критики Клейнова свидетельствовал о недовольстве не столько монополией внешней торговли, сколько успехами российской внешней экономической политики.
В книгах Клейнова с очевидностью просматривается формировавшийся уже в 1920-е годы подход к оценке советского народа, славянства, с позиций расового превосходства ариев. Это проявлялось в резком противопоставлении СССР остальному европейскому миру. Забыв о своих земляках, родоначальниках коммунистического учения, он пишет: "Социализм большевиков - это продукт русской земли, результат совершенно своеобразного русско-азиатского исторического развития". На западе, пережившем век гуманизма, в основе права и лежит этот принцип гуманизма, в СССР же - принцип классовой ненависти. На западе имеется "социальное общество", у русских - "социальное государство". На западе все равны перед законом, у нас - классовое неравенство. На западе господствует "благо человеческого индивидуума", у нас - "коллектив", при котором все, а в особенности члены партии должны "весь свой опыт, знания и достояние предоставлять в распоряжение рабочего класса". Вот с каких времён, благодаря казалось бы, на первый взгляд, полезным книгам об СССР, закладывались идеи неполноценности живущего в условиях социализма народа и человека.
О правовом регулировании института внешнеэкономической сделки. При заключении внешнеторговых сделок за границей, в частности, торгпредствами, в эти сделки неоднократно включались, как подчёркивал И.С. Перетерский, "указания о подчинении этих сделок законодательству того иностранного государства, на территории которого эти сделки были заключены, и советские органы неизменно стояли на позиции лояльного применения соответствующих договорных правил". Правовым основанием для этого (а также для разрешения споров из таких сделок в местных судах) являлись предписания международных договоров, о которых уже шла речь, и которые будут заключены в 1930-е гг.
Так, ст. 5 Временного торгового соглашения с Великобританией 1934 г. указывала, что "всякие вопросы, могущие возникнуть в отношении любой сделки, заключенной торговой делегацией, будут разрешаться судами Соединенного Королевства соответственно законам последнего". В ст. 5 соглашения о торгпредстве со Швецией 1927 г. предусматривалось, что "юридические вопросы, могущие возникнуть по поводу торговых сделок, заключенных торгпредством, будут регулироваться согласно материальным и процессуальным законам Швеции. При этом подразумевалось, однако, что в случае существования соглашения между сторонами, заключившими контракт, будут допускаться советская юрисдикция в отношении сделок, заключённых в Швеции, но подлежащих исполнению в СССР [47].
Возможность применения в этом случае иностранного права следовала из ст. 7 ГПК РСФСР 1923 г., которая предоставляла его лишь в отношении сделок, заключённых за границей. Как подчёркивал уже И.С. Перетерский, если внешнеторговые сделки заключаются нашими государственными органами на территории СССР, то тем самым они регулируются советским правом, и к ним должны применяться общие правила Гражданского кодекса, поскольку в самом законе не устанавливается иных правил для внешнеторговых сделок". Таким образом, в тот период возможность выбора применимого права ограничивалась лишь внешнеторговыми сделками, заключаемыми за границей.
Нормы советского права и "возвышенный идеализм". Этот раздел написан с использованием материалов статьи С. Соколова, посвящённой вопросу применения советского законодательства германскими судами [48]. Автор её считал, что, заключив договоры с Россией (СССР), Германия безоговорочно признала возможность применения в судах советских законов. Германская доктрина ставила только одно ограничение. Для применения иностранного законодательства необходимо, чтобы государство, издающее это законодательство, было признано, как таковое, т. е. как государство. В отличие от Франции и Англии, не признававших законной силы и применения судами советского законодательства до признания советского правительства, этот вопрос никогда не возбуждал сомнений у германской юридической мысли. Она считала, что Россия, как государство, была признана много веков тому назад, что она была и остаётся субъектом международного права.
То обстоятельство, что государство переменило свой политический строй и форму правления, как считали немцы, нисколько не меняло международно-правового положения этого государства. Примером тому служила сама Германия, превратившаяся после мировой войны из монархии в республику. Германские юристы старались установить полную непрерывность существования государства как международно-правового субъекта, и констатировали, что при возникновении советских республик такая непрерывность имеется налицо.
Вполне естественно, что при такой постановке проблемы, вопрос о признании или непризнании де-юре или де-факто советского правительства не мог возникнуть и в германской судебной практике. Германский суд устанавливал, какой существует иностранный закон в то время, когда возникает вопрос о его применении, и применял его в пределах и на условиях, устанавливаемых на этот счёт германским законодательством. Поэтому германский суд отверг самым категорическим образом мнение, согласно которому следует считать действующим и существующим старое царское законодательство. Право является прогрессом, оно постоянно находится в состоянии развития, и ни один иностранный суд не может воскресить правовые нормы, более не существующие и не применяющиеся в создавшей их стране. Отсюда следовал вывод, что во всех случаях необходимо применять нормы советского права как единственно реально существующие нормы (выделено авторами - Л.Б. и С.Б.).
Конечно, в этом вопросе не было полного единодушия, и некоторые германские юристы пытались доказать, что советское законодательство в целом противоречит германскому ordre public ("публичному порядку" в международном частном и гражданском праве). Вследствие этого, ни одна норма советского права не должна быть применена германскими судами. Сторонники такой крайней точки зрения ссылались на статью 30 вводного закона Германского гражданского кодекса, по которой нормы иностранного права, "противоречащие добрым нравам или целям германских законов", не могут применяться германскими судами. Т.е. они считали таковыми нормы советских законов.
Но это точка зрения не встретила больших симпатий среди германских юристов и вызвала вполне основательные возражения. Они сводились к следующему: оговорка об ordre public, заключающаяся в ст. 30 вводного закона к Германскому гражданскому кодексу, употребляя слово "закон", имеет в виду не всё законодательство в целом, а отдельные нормы данного законодательства; вопрос о неприменении германскими судами всего законодательства в целом можно было бы поставить лишь в отношении государства, находящегося на такой низкой ступени культурного развития, что законодательство его вообще не может применяться цивилизованным государством. "Но этот случай не применим ни в каком отношении к советским республикам, законодательство которых построено на высоких принципах гуманности и проникнуто идеей коммунизма (выделено авторами - Л.Б. и С. Б.)".
Поэтому защитники советского законодательства говорили, что следует в отдельности анализировать и оценивать каждую подлежащую применению норму советского права. Анализируя эти нормы, бесспорно, следует прийти к заключению, что ряд норм, например, из области семейного права, вполне соответствует не только германскому ordre pnblic, но и вообще принципам и стремлениям современного права во всех цивилизованных странах. Для этого достаточно указать на введение института гражданского брака, давно получившего право гражданства в Западной Европе.
Также бесполезно было бы доказывать, говорили сторонники излагаемого взгляда, что советское законодательство противно добрым нравам. Один из лучших знатоков в Германии русского права Klibansky (Клибанский) указал на страницах "Juristisсhe Wochenschrift" ("Юридического еженедельника" (1920 г. С. 606), что многие нормы советского права вызывают возражения именно потому, что они проникнуты "слишком возвышенным идеализмом" (выделено авторами - Л.Б. и С. Б.) Судебная практика примкнула к этой последней точке зрения и признала, что советское законодательство в целом не противоречит германскому ordre public.
"Для правовой жизни Германии, - говорит имперский суд в одном из своих решений, - толкование ст. 30 вводного закона должно пониматься так, как его установил имперский суд в ряде решений по поводу вопроса о "противоречии цели германских законов". Иностранная юридическая норма не должна быть отвергнута только потому, что она иначе, чем германские законы, регулирует правоотношения. Она может быть отвергнута лишь в случае, если разница между политическими и экономическими концепциями, на которых покоится по принадлежности иностранное и германское право, настолько велика, что применение иностранного права нарушило бы основы публичной и экономической жизни Германии".
Согласно с таким решением, германские суды критически относились к каждой норме советского права и, отвергая некоторые из них, принимали другие. Чаще всего в немецкой судебной практике возникали дела о разводе и наследствах. Эти дела, согласно ст. 606 германского кодекса гражданского судопроизводства, германский суд только тогда мог принять к производству дело двух супругов-иностранцев, если законодательством страны, подданным которой является муж, также допускается гражданская форма развода. Так как советское законодательство знает только гражданскую форму развода, то дела о разводе российских граждан могут приниматься германскими судами. Но судебная практика Германии идёт дальше этого. До настоящего времени в Германии ещё практикуется церковная форма развода религиозных браков, заключённых в России в эпоху царского режима; в соответствии с советским кодексом законов об актах гражданского состояния (примечание к ст. 86), согласно которому для религиозных браков, заключённых ранее издания кодекса, устанавливается также гражданская форма развода, германская судебная практика считает ничтожным осуществлённый в Германии церковный развод супругов, российских граждан.
Всё же надо сказать, что германская судебная практика ставила одно ограничение при рассмотрении судами дел о разводе; как известно, советское законодательство не требовало каких-либо определённых мотивов для совершения развода, достаточно выражения желания развода хотя бы одним из супругов. Это положение противоречило принципам германских законов, и поэтому суды, рассматривая дела о разводе, входили в обсуждение мотивов его, руководствуясь в этом случае нормами германского права.
Надо отметить, что практику применения норм советского права германские суды распространяли и на лиц, утративших, согласно с декретами советского правительства, гражданство Союза ССР. Ибо согласно ст. 29 вводного закона к германскому гражданскому кодексу, в случае "если лицо не является гражданином никакого государства, то его правовые положения, в случае необходимости применения к ним национального закона, определяются по законам того государства, подданным которого он до этого состоял". Таким образом, и к бывшим российским гражданам судебная практика Германии считала необходимым применять нормы советского права.
В области наследственного права германская судебная практика столкнулась с декретом советского правительства от 27 апреля 1918 г., которым уничтожалось право наследования. Германские суды стали на ту точку зрения, что постановления этого декрета, являясь средством для достижения указанных в Конституции РСФСР целей, достижения "всеобщего равенства граждан республики в области производства и распределения богатств" (ст. 79 Конституции РСФСР), противоречат целям германских законов и основным принципам публичной и экономической жизни Германии. Поэтому, в случае смерти в Германии российского гражданина без завещания, к наследственной массе применялся германский закон.
Интересна практика судов по вопросу о признании юридической силы за завещаниями российских граждан. Наиболее типичным случаем является следующий: завещание составлено в должной форме до Октябрьской революции в России; завещатель умер в Германии или в России после издания декрета об уничтожении права наследования; завещанное имущество находится в Германии. Возникает вопрос, действительно ли такое завещание. Германские суды считают такое завещание недействительным, ибо для того, чтобы оно могло породить правовые последствия, необходимо совпадение двух моментов: действительность завещания в момент его составления и в момент его вступления в силу, т. е. в момент смерти завещателя. Второй момент в данном случае отсутствует, так как декрет 27 апреля 1918 г. объявил об уничтожении права наследования и права распоряжаться имуществом посредством завещания. В этих случаях применяются нормы германского наследственного права ab intestat (наследования по закону). Если же завещание совершено российским гражданином в Германии, то оно, как совершённое в согласии с принципом locus regit actom ("место - совершения сделки - определяет форму - совершения сделки"), считается действительным.