Становление постнеклассической науки ограничивает поле действия классического и неклассического типов рационалистической модальности, но не приводит к их уничтожению. При решении ряда исследовательских задач модальность постнеклассики может быть избыточной, исследователь может ориентироваться на традиционные классические и неклассические образцы, для которых остается место в некоторых познавательных ситуациях. Но, как отмечается в литературе, статус доминирующих и определяющих облик науки они утрачивают. При этом определение культуры конкретизируется: она характеризуется в виде сложно организованной системы надбиологических программ деятельности, поведения и общения людей, которые представлены многообразием знаний, предписаний, норм, мировоззренческих установок, образцов поведения и деятельности как ценностей, образующих накопленный и постоянно обновляющийся социально-исторический опыт. Понятно, что помимо ценностей возникает и нечто альтернативное им, как и подлинной культуре. Культура выступает условием поиска объективно истинного знания, ибо объективно истинное объяснение и описание применительно к «человекоразмерным» объектам не только допускает, но и предполагает включение аксиологических факторов в состав объясняющих положений. Это предполагает обобщениеидеала исследования от «ценностно-нейтральной» объективности к включению в нее возникающих в мире ценностей человека, идеала, являющегося внутренне детерминирующим фактором дальнейшего развития бытия, порождаемого этим миром. Требуется обобщенное понимание науки, отказ от бытующего противопоставления друг другу классической, неклассической и постнеклассической науки, учет их диалектического единства в процессе восхождения науки от классической к неклассической и, далее, к постнеклассической, учет объединения объективности и человекоразмерности, непременно без утраты объективности.
В культуре мы имеем дело с тотальным опытом освоения человеком мироздания и адаптации к нему, с совокупностью всех способов и результатов взаимодействия человека с окружающей действительностью. Однако такая характеристика нуждается в коррекции. Чтобы исключить, например, фашизм нужно ввести противопоставление культуры и антикультуры. Культура обеспечивает не просто выживание, но восходящее развитие. Критерий разграничения культуры и антикультуры уходит своими корнями в противоречивость бытия, в полярность восхождения и нисхождения, прогресса и регресса, деградации как их онтологическое основание. Культура наследует прогрессу, восхождению бытия и пролонгирует его существование в мире, в котором возникает и эволюционирует. Это учитывается в современных рефлексиях над истиной при анализе культурной детерминации научной деятельности, рассматриваемой не просто в социальном контексте, поскольку такая деятельность может определяться приоритетами, уводящими в деградационные процессы, отступать от восхождения и прогресса в нисхождение. Эта идея сегодня стала неотъемлемым содержанием представлений о постнеклассической эпохе и науке. Направленность на поиск истины и рост истинного знания реализует себя именно в синтезе с поиском «гуманистических идеалов» и путей их претворения в жизнь [30].
Полярным к такому культурному восхождению разума к истине является размывание понятий, разрушение модальности логического мышления, дерационализация сознания, соответствующее им гипостазирование. Оно также представлено, например, в литературе структурализма и постмодернизма, который зовет выйти «за пределы философии» в рамках теперь уже гуманитарных, а не естественных, как позитивизм, наук. В таком направлении размышляет Ж. Деррида в сборнике своих программных текстов «Письмо и различие», уже намечающих концептуальный поворот «деконструкции». Он указывает на Леви-Стросса, который, «оставаясь в рамках эмпирического исследования», пытается, по Ж. Деррида, «сохранить, повсеместно указывая их ограниченность, все прежние (философские - М.П.) понятия в качестве инструментов, которые еще могут пригодиться… Но это значит, что Леви-Стросс полагает возможным отделить метод от истины, отделить инструментарий от метода, и от тех объективных значений, на раскрытие которых этот метод направлен… Леви-Стросс всегда остается верным этому двойственному замыслу: сохранить в качестве инструмента то, что он критикует с точки зрения истинностного значения». «Отныне этим инструментам более не придается какого бы то ни было достоинства истины, какого бы то ни было значения; при случае их можно будет и отбросить, если другие инструменты вдруг окажутся более удобными. А пока что можно использовать их относительную эффективность и с их помощью разрушать старую машину, которой они принадлежат и деталями которой они являются. Именно так язык гуманитарных наук критикует сам себя » [31].
Это почти буквально повторяет обоснование механицизма на базе механики, вышедшей за свои пределы в область философского мировоззрения и отвергшего его: «Заниматься понятиями, лежащими в основе всей истории философии, де-конституировать их - это… самый смелый способ наметить шаг за пределы философии», связанный с ощущением предела оппозиции «природа/культура» [32]. Именно это выражает Ж. Деррида термином «различие», который означает противопоставление диалектике развития Гегеля диалектики негативности, деградации [33]. Ж. Деррида указывает на
Ф. Ницше, у которого находит «критику метафизики», замену понятий бытия и истины понятиями игры, истолкования и знака [34], фиксирует «событие разрыва, раскола» [35], связывая с ним термин «различие», полагая, что «нам надо попытаться помыслить общую почву этих истолкований, и само различение этого неуничтожимого различия» [36], добавлю, читатель, не выводящего к преемственности восходящего развития.
В философии такой процесс нередко называют гипостазированием (греч. hypostasis - сущность, субстанция), присущим идеализму приписыванием абстрактным понятиям самостоятельного существования. В обыденном сознании под гипостазированием понимают возведение в ранг самостоятельно существующего объекта (субстанции) того, что в действительности является лишь свойством, отношением чего-либо. В мифах, сказках гипостазирование являет игровой характер (так, улыбка чеширского кота остается и при его исчезновении) [37], а исследователи «серьезной» рациональности в гипостазировании увидели деформацию, сбой в мышлении, «порчу сознания», создающего не идеалы, а идолы (Ф. Бэкон). В современной эпистемологии гипостазирование связывают с многослойностью научного познания, «оправдывая» его правомерность в границах «конструирования», характерного для человекоразмерных систем постнеклассической науки: «гипостазированные сущности в сфере культуры и социума могут быть оправданы, если, реифицируясь через институции, коммуникации и деятельность людей, они обретают объективное существование по принятым в обществе правилам» [38].
Гипостазирование располагается в сфере проблемности человекоразмерных систем, уходя своими онтологическими основаниями в противоположность прогресса и регресса. Л.А. Микешина одобряет концепцию природы и форм гипостазирования П. Бурдьё, увидевшего главную ошибку теоретизирования (читай: гипостазирования) К. Маркса «в рассмотрении классов на бумаге как реальных классов, в выведении из объективной однородности условий… идентичности позиций в социальном пространстве, их существования в качестве единой группы, единого класса». Согласно П. Бурдьё, «классы в марксовом смысле таковы, что их нужно строить (в духе коперниканского переворота И. Канта - М.П.) с помощью политической работы, которая может быть тем более успешной, чем более она вооружена в действительности хорошо обоснованной теорией и, следовательно, более способна оказать эффект теории - theorein, что по-гречески означает «видеть» - в смысле «навязать видение деления». Получается, что классы не возникли «самопроизвольно», но гипостазированы «на бумаге» и только в дальнейшем «могут быть» созданы, сконструированы в социальной реальности как «эффект теории» и политической работы. Они создаются якобы только «социальной деятельностью из гипостазированного теорией феномена» [39]. Понятно, что эти представления лежат не в русле материалистической теории соответствия, а в русле конструктивизма, что ведет к дискуссиям вокруг понятий нация, прогресс и др.
Если Л.А. Микешина полагает, что гипостазирование и реификация - эпистемологические операции, предшествующиесоциальной конструктивной деятельности, то С. Кара-Мурза, напротив, считает их вторичными, а в «склонности к гипостазированию» он увидел отличительную черту «перестройки» в СССР как реформ, имеющих антигуманистическую направленность: «Когда пробегаешь в уме историю перестройки, поражает эта склонность (не только - М.П.) интеллигенции изобретать абстрактные, туманные термины, а затем создавать в воображении образ некоего явления и уже его считать реальностью и даже порой чем-то жизненно важным. Эти размытые образы становятся дороги человеку, их совокупность образует для него целый живой мир, в котором он легко и, главное, бездумно ориентируется. Образы эти не опираются на хорошо разработанные понятия, а обозначаются словом, которое приобретает магическую силу. Будучи на деле бессодержательными, такие слова как будто обладают большой объяснительной способностью» [40]. За этим скрывается борьба интересов различных социальных групп, продвижение в жизнь гуманистических идеалов либо противодействие им. Через СМИ на людей обрушивают потоки утверждений, которые только на первый взгляд кажутся бессмысленной и бессистемной чередой несусветных глупостей, а на деле оказываются «системой технологий, предназначенных» «для разрушения культурного ядра общества» [41].
Ситуацию вырождения культурного ядра отразил эмигрант Б.М. Парамонов, назвав в книге «Конец стиля» Россию «постмодернистской страной»; эпоху постмодерна обычно характеризуют как время негативной диалектики, которое остается людям, чтобы стать достойными гибели, в котором преобладает вырождение, деградация; социальное вытесняется технократическим господством голой технологии, перестающей быть средством, подчиненнымсоциальному развитию, реализации гуманистических идеалов. Такое «господство техники и машины открывает новую ступень действительности», «не предусмотренную классификацией наук, действительность, совсем не тождественную с действительностью механической и физико-химической. Эта новая действительность видна лишь из истории, из цивилизации, а не из природы. Эта новая действительность развивается в космическом процессе позже всех ступеней, после сложного социального развития, на вершинах цивилизации, хотя в ней действуют механико-физико-химические силы». Техника «создает действительность, лишенную всякой символики, в ней реальность дана тут, непосредственно», будучи «самым сильным орудием объединения человечества, хотя им могут пользоваться для самых дурных и вульгарных целей» [42].
Мы уже отмечали, что, во-первых, такому развитию событий сегодня способствует сохранение частной собственности и эксплуатации в обществе, изобретение которых позволило в свое время обществу ускорить процесс своего развития, что, во-вторых, общество использовало ресурс такого развития, когда одни люди получили досуг и возможность заниматься видами деятельности, без которых было бы невозможным ускоренное развитие общества в целом. Оно осуществлялось за счет исключения из развития аналогичных способностей у других людей, вынужденных обеспечивать деятельность иных людей и групп. Человеческая история в целом не может развиваться только за счет тенденции неравномерного развития людей. Исключение возможности для большинства людей реализовывать свои способности сегодня все более становится причиной торможения темпов развития, ставит в повестку дня вопрос об отказе от такого типа эволюции, требуя использовать ресурс потенциальных способностей все большего, а в пределе - всех членов общества, стремящихся к более человечному обществу все более развитых и свободных индивидуальностей [43].
3. О двояком предрассудке относительно истины, заблуждения и лжи и необходимость его преодоления
Поляризация противоположных тенденций восхождения и нисхождения, поиск гуманистических идеалов и их претворение в жизнь требуют специального рассмотрения вопроса о границах применимости (действия) истины, заблуждения и лжи как гносеологических и этических категорий. При таких условиях в обществе имеет место различное отношение к категориям истины, заблуждения и лжи.
Сегодня наблюдается двоякое отношение к понятиям истины, заблуждения и лжи: от «безразмерного» использования данных категорий до их элиминации. Первое характерно обыденному сознанию с его здравым смыслом, который видит в знании субъективный образ объективного мира. Последний признается существующим до, вне и независимо от сознания, а образ признается адекватным, соответствующим ему, если он истинен, и неадекватным, если неистинен - в силу лжи или заблуждения. Но субъективно заблуждающийся верит, что создаваемый им образ соответствует независимой от него реальности воспроизводимого бытия. И тот, кто лжет, не отрицает этого. Он играет на признании бытия и его отражения в представлениях тому, кому он лжет преднамеренно. Стремление элиминировать эти категории присуще философии постмодернизма с ее деконструкцией бытия и элиминацией истины. Философия постмодернизма, подменяя бытие текстами, стремится сдать эти категории в архив истории.