Акцентируется внимание на возрасте, когда рассказчица научилась косить или пилить дрова, о чем часто повествуется в контексте описания «истории трудовой деятельности». Это событие может соотноситься с переломным событием, о котором подробно не рассказывается: «А трудовая деятельность, можно сказать, началась у меня с тридцать седьмого года, когда мне было семь лет. Папу забрали, я была самая старшая. А тогда дрова, не теперь как трактора заготовят, пилой, электропилой спилят, а тогда была пила ручная, пилили. И вот мы с мамой, вот начинали, уж эта работа началась у меня с пилки дров» [МВС, 1931].
Часто именно с началом войны или уходом отца на фронт ребенок приобретает навыки в ведении домашнего хозяйства, что запоминалось, вероятно, еще и потому что такой труд не считался в крестьянстве нормой для слишком малого возраста ребенка.
В описании периода войны важными для респондентов 1930х г.р. являются переезды и эвакуация. Об эвакуации во время войны подробно рассказывается. Она может стать основой для структуры нарратива. Подробно описывается сама дорога от одного населенного пункта до другого. Описание эвакуации - устойчивый элемент меморатов о войне, такие эпизоды обладают сходными микросюжетами.
Человек использует знания, полученные им о «том периоде» после событий войны, для описания своего опыта или присоединения своего опыта к «большому нарративу»: «И вот я... только... и з... здесь же мы... Вот как вам рассказать... У нас здесь были финны. У нас не были, вот, когда Великая Отечественная война началась, я этот уже период помню. Ошта вот которая там. Вот там стоял рубеж. Там такое историческое место. Там финн... финны не пропускали, вот там, как их остановили. И здесь, вот в этой стороне, вот по мосту как через реку ехать туда, в сторону Октябрьского может быть, не слыхали, так? /МГ: Да./ В сторону Пудожа, будем говорить так. Вот там тоже были финны. И мы вот только сейчас вот уже, взрослы мы осознали, что мы тоже были в кольце в таком. Что кругом финны» [ИАН, 1935]. «А бомбили ещё, вот оштинска оборона-то, враг-то был унич... это... задержан на... в Оште, остановлен враг в Оште был. Дак знаете, самолёты-то летали. Самолё... Да, мы... мама на лошади меня с Вытегры-то вывезли. Впереди убило старика, на лошади ехал старик, и сзади убило. А мы в середине ехали, верно, не судьба, нас не убило» [СВМ, 1935].
В контексте событий войны «поколением тридцатых» рассказывается и о школе. Для указания времени какого-либо события обучение в том или ином классе становится временным маркером. Стандартно упоминание, в каком классе училась респондент, когда началась война или отец ушел на фронт: «Я училась в четвертом классе, помню, как мы были… Мама уехала отца провожать, а мы были… дома одни. Осталися, а она поехала провожать, как война началась» [НЗП, 1929]. «Ну, жили, учились, я до четвёртого класса, до начала войны училась в селе Ошта» [МВС, 1931].
Резким рубежом является перевод в другую школу из-за опасности обстрелов. «А потом учиться мы стали, на Лемо-то четвёртый класс кончили, в Мегре была средняя школа, но она была не в Мегре, а в Понизовье. В центре боялись, тут, что были обстрелы. Ну и вот, это мы ходили за шесть.. за шесть километров в школу каждый день полуголодные, шесть километров. Три километра с Лемы до Мегры и ещё с Мегры до Понизовья ещё три километра. Вот надо было учиться. И вот учились. Значит, мы там (пауза) четыре, значит, там мы учились, наверно, три года, нет, два года мы в Понизовье ходили. Потом всё ж таки перевели школу в Мегру, и восемь классов я кончила уже в Мегре» [МВС, 1931].
Для данного поколения характерны повествования о войне, о том, «как жил народ», основанные на пропагандистком военном и послевоенном дискурсе, нередко взятом из школьных учебников и газет: «Но пока он был в этом, на фронте, мама была председателем. Я помню, как женщины во время войны... это... не покладая рук работали. Боронили, на себе бороны таскали. Но хлеб государству сдавали. Молотили, вот... на фер... на... на складах молотили, и потом в ночь целая бригада этих, лошадей, обоз, хлеб государству сдавали, хлеб государству. Всё для фронта, всё для победы было. Всё для фронта, всё для победы. Женщины одни работали. Мужчин не было - все на фронте были. Молодёжь, вот в таком возрасте, молодые девушки работали очень хорошо. Молоды... вот подростки работали. Боронили, молотили. В общем, хорошо работали, все трудились во имя победы» [СВМ, 1935].
В рассказах о военном детстве поколения тридцатых присутствуют два варианта окончания детства - это устройство на работу в колхоз или дальнейшее образование. Также значимо начало работы в колхозе. Отмечается и совмещение учебы в школе и работы в колхозе. Часты случаи, когда зимой учились в школе, а летом работали в колхозе. В войну учеба начиналась в конце октября, когда заканчивались все полевые работы, а заканчивалась рано весной. Как рубежная между детством и юностью описывается и проблема, продолжать ли обучение в старших классах, поступать ли в среднее или высшее учебное заведение либо устраиваться на работу в колхоз или куда-нибудь еще.
Респонденты нередко в начале самостоятельного рассказа в русле «официальной биографии» подробно описывают хозяйство. Это значимо особенно для детей раскулаченных, но также важно для тех, в чьих рассказах главной темой становится война - затем рассказывается о трудностях пропитания. Мир крестьянского детства восстанавливается как детство в окружении животных, позволявших выкармливать и даже воспитывать детей: «Вот я как помню, со дня рождения, как стала я помнить, помню, корова, у нас всё время, долго корова была седая и без рогов. Да, у всех коровы вот в деревне рога, у нашей коровы рогов нет. Но ведь так она мне не нравилась! Я опять говорю: «Бабушка, почему у нас корова без рогов?» «Купим те мы корову с рогами». Ведь перед войной купили корову, год только держали перед войной красную корову. Вот такие очки на глазах, красная была, и рога вот так туда завёрнуты. Очень красивая!» [МВС, 1931].
Итак, в нарративах респондентов 1930-х г.р. присутствует большее количество событий, чем в рассказах поколения 1920-х. Для рассказчиков значимы события плана личной истории, истории семьи, события, связанные с образованием, события локальной и глобальной истории. Более значимыми, чем в нарративах респондентов 1920-х г.р., становятся события, связанные со школой. Центральным же в рассказах выступает начало войны или уход отца на фронт.
Для некоторых респондентов середины 1940-х г.р. окончание войны и возвращение отца может представляться точкой отсчета для рассказа о всей жизни в целом. Респондент также повествует о голоде во время войны и в первое послевоенное время. «Отец с войны вернулся.. С этого начать.. (…) Вот отец, говорю я, с войны пришёл (…) [Во время] Жили хуже, чем на фронте. Отдавали всё для народа, то есть для фронта отдавали» [ИМТ, 1946]. Но данное событие уже не оказывает влияния на весь нарратив.
Отличие нарративов о детстве респондентов 1945-1952 г.р. от рассказов предыдущих поколений прослеживается в том, что в них нет центрального события, воспринимаемого как единственный «символ судьбы». В воспоминаниях присутствуют события индивидуальной истории жизни, школьной «периодизации», истории семьи (переезды) и локальной истории.
В воспоминаниях респондентов 1945-1950-х годов рождения гораздо больше внимания к раннему детству. Например, упоминается, что ходили в ясли или в детский сад, присутствуют яркие воспоминания, связанные с этим периодом. Детство состоит из однородного дошкольного и разделяющегося на периоды школьного.
Если в воспоминаниях респондентов 1920-1930-х г.р. каждое яркое воспоминание встраивается в самостоятельный рассказ (или рассказывается как ответ на специально заданный вопрос о ярких событиях) только в связи с общим, «выводным» утверждением о детстве, то в воспоминаниях респондентов 1950-х присутствует много «казусов» без морализующих выводов, «микрособытий», которые «почему-то запомнились». Можно предположить, что такая структура рассказа о детстве отражает кардинальное изменение стратегий меморизации, связанное с началом радикальной трансформации личностного самосознания жителя сельской россии (много факторов оказали воздействие на такой «личностный поворот», мы сейчас не будем рассматривать их возможный спектр и удельный вес каждого из них).
Приобщение к работе по дому в рассказах о послевоенном детстве также упоминается: «И летом и на лён, и на сенокос, и везде ведь нас с маленького везде водили родители. Например, я уже с семи лет на стогах стояла» [КАМ, 1952], но не становится настолько значимым событием, как для нарративов поколения 1930-х.
Главным временным маркером в воспоминаниях о детстве 1950-1960-х выступает школа. Структура некоторых воспоминаний представляет собой хронологический рассказ о периодах обучения в разных классах. События в школе могут становиться базовыми событиями, определяющими эмоциональное восприятие периода детства. Как событие может упоминаться и смена учителей.
Для многих респондентов запоминающимся моментом становится принятие в пионеры, хотя это событие не функционирует в качестве временного маркера, отмечаемого в самостоятельных автобиографических повествованиях. Вероятно, как и в городе, «вступление в пионерию или комсомол было связано с чувством собственного взросления, ответственности и в то же время с будничным школьным ритуалом». Ромашова М.В. Репрезентация советского детства в мемуарной литературе рубежа ХХ - XXI веков // Вестник Пермского университета. 2005. Вып.: 5. История. С. 59.
Важными событиями для «детей пятидесятых-начала шестидесятых» становятся переезды, которые особо значимы для жителей Ошты. Рассказ об этом событии встраивается в нарратив в любом случае, связан ли он с периодом детства или произошел, когда респонденту уже было 20 лет. В довольно длительных рассказах описывается, например, строительство дома.
М.В. Ромашова, анализируя воспоминания о городском послевоенном детстве в мемуарной литературе, пишет, что многие автобиографы отмечают как значимое событие смерть Сталина. Ромашова. Репрезентация советского детства в мемуарной литературе рубежа.. В наших интервью воспоминания о событии смерти Сталина не присутствуют. Как приобщение к коллективной памяти у разных поколений выступают иногда рассказы о поставленных и разрушенных памятниках, респондент может и не помнить о возможной дате сноса, указывая на широкое «после войны»: «Я помню, в школу ходила, Сталин стоял, на постаменте Сталин стоял, памятник Сталину вот так, белый. МГ: А где он стоял? СВМ: В центре. МГ: Сейчас его уже нет? СВМ: Потом его трактором... трактором. Памятник против райкома партии, стоял памятник этому, Сталину. А потом трактором после войны-то, его трактором уничтожили» [СВМ, 1935]. Об установке и сносе памятников говорят и в начальных автобиографических нарративах, описывая, например, пространство школы: «Вот памятник Ленина когда тоже ставили дак, ну правда вот, вот как-то чё-то боялися, что памятник Ленина разрушат, дак как-то делали, вечером его делали. А вот теперь съездила в свою родную школу, и уже памятника Ленина нет, уже снятый» [КАМ, 1952].
Для жителей сел значимыми становятся крупные события локальной истории, даже если они сильно не затронули жизнь ребенка, например, строительство Волго-Балтийского канала в 1960-х гг.: «Я, например, помню вот строительство Волго-Балта когда началося, всё это помню. Вот около Волго-Балтийской водной системы жила, дак всё это помню, как, чего» [КАМ, 1952].
Окончанием детства становится обычно становится поступление в среднее специальное учебное заведение, что происходит в более старшем возрасте, чем у поколений 1920-1930-х.
Как мы видим, в восприятии периода детства сочетаются события разного плана: индивидуальной истории детства, события, связанные с приобщением к домашней работе и школьной периодизацией, истории семьи, с локальной историей и с «макроисторией» страны. В крестьянских воспоминаниях больше присутствует локальная история, нежели история страны. Эти события имеют разное значение для индивидуальной истории детства и описываются по-разному в нарративах о детстве разных поколений.
У разных поколений «длина» детства различна. От поколения к поколению меняется степень насыщенности событиями, состав событий и их значимость. В воспоминаниях респондентов 1920-х г.р. конкретных событий излагается меньше, чем в воспоминаниях людей 1930х - 1950х г.р.
Как мы видим, в крестьянских текстах присутствует разное «мы»: «наше» семейное, преобладающее в рассказах поколения 1920-х, «наше» общенародное (всех возрастных когорт), присутствующее в рассказах о войне, «наше» детское в рассказах поколения 1950-х. Преимущественное присутствие коллективной или персональной памяти в автобиографическом рассказе о детстве всегда зависит от личности респондента и его отношения к ситуации интервью.
2.4 Субкультура детства в современном крестьянском биографическом нарративе
В воспоминаниях о крестьянском детстве выделяется три разных пространства для ребенка - это семья, где общение происходило с родственниками, школа и другие учреждения, где деятельность детей организовывали педагоги, и третье - улица, где дети были предоставлены сами себе. Эти темы неравномерно представлены у разных поколений. У старшего поколения больше присутствует тема семьи и родителей. У младших больше повествований о школе. Каждая тема представлена в разных типах повествования особым образом в зависимости от структуры рассказа, самоцензуры повествующего, разных стратегий меморизации, зависевших от различий в ценностных приоритетах той или иной возрастной группы. Рассказы респондентов одного поколения также различны по содержанию тем. Преобладание той или иной темы и «подтем» зависит во многом от выбранного для рассказа общего лейтмотива. В рассказах о «трудном детстве» улица и игры со сверстниками может быть совсем не представлена.