Яркие эпизоды обладают схожими сюжетами. Часто в описании ключевого эпизода передается диалог. «Да и так один раз привезла этих, деревья-то, да мама говорит: «Любушка, ты не такие дрова-то говорит, привезла». Я говорю: «Мама, какие надо-то?» - «Да, - говорит, - это же рябина». - «Дак я-то откуда знаю?» - «Дак запах-то чуешь? А эти, ольха, дак запаху-то никакого нету. Любушка, больше не вези». Это, говорит, съедобное, съедобная ягода, а ты, говорит, трати.. портишь, говорит, эту деревинку-то, говорит. Хоть пускай птичкам, не едят, дак, говорит, пускай птичкам». - «Ну, мама, теперь поняла, что пахнет, дак этого рубить не надо». Эту. Рябиновая пахнет таким каким-то. А ольха, говорит, не пахнет, дак вот эти, а смотри этих, деревушки эти с ягодами, дак ты, говорит, не руби» [МЕД, 1926].
Большое место занимают в рассказах повествования-описания о том, «как мы жили». В этих частях нарративов описывается чаще повседневная крестьянская жизнь, многократно повторяющиеся действия. В такой же форме может вестись повествование и в темах о детской субкультуре. Основа такого повествования - групповая идентичность, характерная для аграрного мира. Личностное выступает наружу в таком случае прежде всего как коллективное.
Возможно, преобладание «рутины», повседневных событий, отсутствие в рассказах наших респондентов большого количества ярких единичных событий связано со спецификой крестьянской культуры. Как отмечает И.Е. Кознова, «коллективная память бесписьменного общества (традиция этой памяти сильна в крестьянском обществе, несмотря на проникновение в него письменной традиции) призвана сохранять сведения о порядке, об обычном, принятом, поэтому она ритуальна по своей сути. В то же время в письменных обществах запоминаются, как правило, прежде всего исключительные события, т.е. события единичные или в первый раз случившиеся». Кознова И.Е. Власть в памяти крестьянства России // Куда идет Россия?.. Власть, общество, личность / Под общ. ред. Т.И. Заславской. М.: МВШСЭН, 2000. С. 118.
Возможно также и то, что презентации именно такого текста о рутинной неиндивидуализированной повседневности способствует ситуация интервью. Респонденту, который рассказывает о детстве малознакомому человеку, проще говорить об общем течении жизни в селе, об обычных повседневных событиях, акцентируя внимание на том, чем отличается в целом их опыт детства от городского детства и от детства современного, косвенным воплощением которых выступает интервьюер. Единичные события, или события, показывающие особенность собственной истории жизни, в такой ситуации видятся респонденту не актуальными для рассказа. Рождаются тексты, инспирированные интервьюером и адресованные внешнему наблюдателю. Такое обстоятельство приходится постоянно учитывать как в практике интервьюирования, так и в процедурах анализа транскрибированных интервью.
Повествования о многократных, повторявшихся событиях занимают больше всего места в воспоминаниях о детстве респондентов 1920-х г.р. Распространен этот тип повествования и в воспоминаниях о войне. Рассказчик свободно переходит от «я» к «мы» и к повествованиям от второго лица единственного числа: «Ели гнилую картошку. Картошка-то вот вся сгниёт, остаётся там середина-то гнильё-то - моешь, чистишь и пекёшь лепёшки. Вот и… вот и кормишься» [БРИ, 1934].
В текстах присутствуют также повествования об отдельных событиях, произошедших не с самим автобиографом. Они представляются как иллюстрация некоторого общего утверждения о «нашем» детстве или «нашем» времени, либо как особо «интересная», «занимательная» история, отпечатавшаяся в коммуникативной памяти поколения/поселения. Такие рассказы наиболее близки к фольклорным текстам, так как повторяются многократно и уже не имеют автора. Такие сюжеты особенно характерны для воспоминаний о войне. В них часто присутствуют рассказы, услышанные от соседей или родственников: «И вот мама моя рассказывает, что один раз вдвоём ехали и вот: Самолёт, вот он прямо, как вот нарочно, вот летает и обстреливает женщин…» [ИАН, 1935].
Различие нарративов зависит и от места сбора материала. Заметны явные отличия в рассказах респондентов, проживающих в разных, хотя и смежных друг с другом районах. Например, одной из особенностей рассказов, собранных в Оште, является то, что в них большое внимание уделяется переездам и строительству дома. Ошта во время войны была разрушена, жители эвакуированы. В 1950-х гг. поселение застраивалось заново, сюда возвращались те, кто жил здесь до войны. В их воспоминаниях присутствуют рассказы об эвакуации. Переезжали также из тех сел, которые пострадали во время строительства Волго-Балтийского канала. В том числе сюда переселили жителей Шимозера, которые причисляли себя к вепсской этнокультуре. Поэтому в Оште также сильно распространена тема этнокультурных отношений.
Андома отличается тем, что население меньше, а большинство прожили здесь в течение всей жизни, жители ближе знакомы друг с другом. Возможно, этим обусловлено более доверчивое отношение респондентов друг к другу и к участникам экспедиции, тексты воспоминаний были менее «официальные». В Белом Ручье и Оште население менее знакомо друг с другом, летом проживает большое количество дачников, к участникам экспедиции жители были настроены более настороженно. В Андоме хорошо сохранилась традиционная культура, так как население не менялось, на протяжении нескольких веков жили одни и те же семьи. Здесь письменная культура распространена меньше, чем устная, респонденты менее склонны к «официальной» автобиографии. В Андоме есть церковь, что является еще одной причиной более тесного общения жителей в рамках приходской общины.
Общая экономическая ситуация разных поселений также оказывает влияние на характер и степень открытости рассказов и рассказчиков. В Белом Ручье и в Оште в этом плане положение лучше, что влияет даже на тематику рассказов. В их рассказах, например, меньше межэпизодного текста, в которое (в Андоме) постоянно включаются сравнения минусов современного экономического положения и плюсов государственного обеспечения во времена их детства.
В Андоме только два телевизионных канала, в Белом Ручье и в Оште во многих домах, в том числе у некоторых наших респондентов, имеется кабельное телевидение. Хотя, последний фактор не особо важен, как выяснилось, поскольку старшее поколение все равно смотрит только центральные каналы.
Имелись различия в особенностях репрезентации отдельных общеисторических событий. Например, в Андоме и в Белом Ручье у респондентов 1920-1930-х г.р., чьи семьи затронули раскулачивание или репрессии, присутствует подробный эмоциональный рассказ об этом событии, который становится центральным во всем нарративе. Особенности этих рассказов будут рассмотрены в следующих главах.
Респонденты, проживающие в Оште, лишь мимоходом упоминают об аресте отца: «Значит, нас стали эвакуировать. Вот, нас мама повезла.. Да, папу в тридцать седьмом году у нас репрессировали. Вот, потом мама нас воспитывала одна…» [МВС, 1930]. Другая рассказчица начинает своей рассказ с события ареста отца, отмечает, что «хорошо помнит» об этом, но описания события в тексте не появляется. «Ну я помню, как вот… жила в эти, пока… ну мы не звали папой, мы звали «тата». Тата пока был, так вот это ещё мне.. не ходила я ещё в школу. А потом его репрессировали, у нас увезли, в тридцать седьмом году. Так потом.. а потом что, это, в школу ведь, хорошо помню, ходила... (…) Отца помню, как увезли. Все это хорошо помню. День был первое декабря и среда день В подробных эмоциональных рассказах дату не помнят: «Это было… а день уж не скажу, а утром» [БЭГ, 1929], «Это, ну я это не помню, в какой это год, я не запомнила, вот, не запомнила. И вот помню, когда началась коллективизация…» [ТЗП, 1925].. Вот как вот, не было семи лет, а запомнила. Ну во время войны жили плохо…» [РАИ, 1931]. Возможно, респонденты, проживающие в Оште, не находят возможности, подходящих высказываний для репрезентации личного опыта. Возможно, в данной местности подобные рассказы не распространены, а в других районах являлись предметом обсуждения между жителями.
Автобиографический нарратив состоит из эпизодов и межэпизодного пространства, которое заполняется оценкой прошлого с позиции ретроспективно вспоминающего рассказчика, сравнением исторической эпохи периода детства и настоящего времени. Собранные нами тексты характеризуются тем, что содержат много межэпизодного пространства. Респонденты часто обращаются к сравнению своего детства и детства современного, в текст встраиваются стереотипные клише и формульные суждения, которые оказывают влияние на общий лейтмотив и тематизацию рассказа.
В воспоминаниях о детстве 1920-1960-х гг. можно выделить несколько ведущих оценочных формул. Они выражают, с одной стороны, представление респондентов о детстве своего поколения. С другой стороны, зависят от того, какое значение придается детству в контексте индивидуальной жизни респондента, от представления рассказчика о себе и о том, как опыт детства повлиял на личность человека. Но общий лейтмотив применения той или иной формулы также во многом зависит от самой ситуации интервью. И в том случае, когда нарратив о детстве инспирирован интервьюером, респондент сам «выбирает» цели своего рассказа: пожаловаться, погрузиться в ностальгические воспоминания, поделиться опытом, любопытным или поучительным, и т.п. То, с какой целью рассказывается о прошлом, влияет и на тот образ детства, который представляется в рассказе. Общий лейтмотив зависит также и от представления респондента о современном детстве.
В воспоминаниях респондентов 1920-1930-х г.р. часты стереотипные утверждения, что «никакого детства мы не видели» [БЕС, 1927]. Подобное заявление обусловлено общей оценкой периода, трудностей времен коллективизации или войны. В наших текстах прослеживается два вида отношения к такому представлению об опыте детства. Для одних это опыт, отрицательно повлиявший на последующую жизнь. В их рассказах подробно освещаются темы голода, труда, отсутствия одежды, рассказывается об общем опыте всех поколений или всей семьи, мало присутствует тем о детской субкультуре. Для другой группы рассказчиков детство воспринимается как «преодоленные трудности». В конце рассказа респонденты вспоминают о других, счастливых периодах своей жизни. В таких воспоминаниях автобиограф, отмечая особенности своей личности, порой обращается к опыту, не связанному с трудностями времени: «Но у меня была такая привычка, я вспоминаю, что мне надо было что-то, вот.. по.. дарить, всё время дарить, в общем, людям всё. И у меня это в крови так осталось, что я теперь стараюсь всё, что смогу, что отдать людям. Вот, всё помню бабушке то цветов нарву, то этого, ягод соберу. Вот. И всё это я своей любимой бабушке» [МВС, 1930].
Еще одну распространенную лейтмотивную формулу в рассказах о детстве 1930-1940-х гг. можно обозначить словами респондента «Жили плохо, но было весело и радостно» [РАИ, 1931]. В воспоминаниях помимо «сложностей войны» выступают также значимые темы дружбы и активного участия в общественной жизни: «Всё равно хотелось жить, и хотелось танцевать и петь и всё» [ИАН, 1935]; «хотя время было тяжёлое, голодное такое, но всё равно, нам жизнь нравилась. Казалось, что это всё хорошо» [ИАН, 1935]; «Да, сорок седьмой год, да вот этот тяжёлый. Вот тут нас подкармливали в школе. Но всё равно выступали, пели» [КВТ, 1933]. К опыту детства обращаются для подтверждения силы и стойкости человека в жизни вообще.
В воспоминаниях о детстве респондентов 1945-1964 г.р. опыт детства также может выступать как «преодоленные трудности», но когда в рассказе большей частью повествуется о конфликтах. «Иногда рассказываешь… даже со смехом, а так дак. Всё.. Дак всё всё.. Ну всё детство было сопротивлением» [ИМТ, 1946]. В большинстве воспоминаний о детстве 1950-1960-х гг. дано представление о детстве, как о счастливом периоде. Некоторые рассказчики, не сравнивая свое детство с современным, отмечают, что оно «было неплохое»: «Ну а чо, детство, я вспоминаю, неплохое было, неплохое, иг… вес… весёлое» [ЕЛС, 1945], «Детство неплохое было, я не скажу, что плохое детство у нас. У нас хорошее детство было» [КАМ, 1952]. Позитивное отношение респонденты послевоенных поколений демонстрируют и ко всем остальным периодам жизни: «И работали вот эти семидесятые годы, тоже неплохое. Молодость вот это, юность, тоже неплохая была» [КАМ, 1952], «И студенческие годы прошли хорошо. И семья у меня хорошая. Так что жизнь я прожила свою, считаю, неплохо» [ЕЛС, 1945]. Центральным в рассказе становится личность рассказчика, подкрепление нарративом ощущения не зря прожитой жизни. Человек обращается к опыту детства, как «стартовой площадке», обусловившей дальнейшее течение жизни, характер и интересы человека.
В другой группе нарративов о детстве 1950-1960-х гг. детство выступает скорее как «потерянный рай». Базовым в рассказе становится сравнение современного детства с тем, которое было у рассказчика. Человек обращается к опыту детства, как к счастливому, но оставшемуся в прошлом времени, иногда ассоциируемом с ушедшей в прошлое советской повседневностью. В воспоминаниях последней группы представлен больше опыт «нашего общего детства» (советского, крестьянского), в отличие от «нашего времени» в воспоминаниях респондентов 1930-х г.р., в которых повествуется большей частью об опыте всех поколений, переживших войну.
2.3 Коллективная память и стратегии меморизации
В рассказах респондентов 1920-х г.р. можно выделить две модели, принадлежность к которым обусловливает особенности стратегий меморизации: 1) воспоминания тех, чьи семьи попали под раскулачивание и репрессии 1930х гг. и 2) тех, кого не затронули такие события. В рассказах тех, кого не затронули «перегибы советской власти», нет центрального сюжета (таких, например, как раскулачивание), на который бы опирался весь последующий рассказ о детстве, экспликация места действия и т.д. В таких текстах подробно рассказывается о том, как родители работали в колхозе: «Родители мои такие были. Мама работала всю жизнь в колхозе. За трудодни раньше работали. Трудодень. Обжинали вот поля…» [КАА, 1926]; а также о самом колхозе: «Колхоз… колхоз у нас очень богатый был, колхоз был имени Ленина. В Анфимове вот Ну вот. И ов… овечек держали. Очень много было этих, как его, лошадей…» [КАА, 1926]. Бедность выступает как соответствие норме. Но события раскулачивания других семей могут упоминаться в рассказе, имея для респондента значение осознания себя «свидетелем эпохи». Такие упоминания могут появляться в тексте после рассказа о работе родителей: «У нас же много в Анфимове ра… было т.. как… знаете ли, богатых людей, раньше жили. Очень многих раскулачили ведь в те годы. Но мы-то ещё небольшие, конечно, были сами, ребятишки» [КАА, 1926]. Такие события «запомнились» респондентами на основе, вероятно, рассказов о них взрослых в более позднее время. Войдя в их биографическую память, они остались там хронологическими и сущностными маркерами эпохи.