Исследователи, работающие в русле новой культурной истории, перечисленные нами, рассматривают культуру как систему, с помощью которой человек осмысливает собственное существование и мир вокруг себя. В универсальное понятие культуры включаются политические, социальные, экономические, идеологические и прочие элементы. Историки этого направления стремятся познать индивидуальные и коллективные представления и символы; интересы, потребности, идеалы и ценности отдельного человека и сознание целого сообщества; практику повседневных отношений, быт, поведение людей. Новая культурная история изучает культуру общества «снизу», не противопоставляя элитарную и народную культуры. Сторонники новой культурной истории заявляют о самобытности народной культуры, в отличие от традиционной культурной истории, которая рассматривала ее лишь как изменение, приспособление простыми людьми достижений культурной жизни высшего общества. Сторонники новой культурной истории широко используют в своих работах источники личного происхождения, дающие информацию о сознании и мышлении человека: письма, записки, воспоминания, дневники. Часто привлекаются сочинения публицистического и литературного характера, несущие в себе скрытую информацию об авторе. При характеристике группы людей опираются и на массовые источники.
Таким образом, мы видим, что источникам личного происхождения в последнее тридцатилетие уделяется особенно большое внимание самыми разными направлениями в историографии. См.: Безрогов В.Г. Автобиография и история: некоторые комментарии историка к автобиографическим исследованиям // Хеннингсен Ю. Автобиография и педагогика. М., 2000. С.133-180. Крестьянскую культуру на основе источников личного происхождения рассматривают Н.Л. Рогалина, В.Е. Щетнев, И.С. Кузнецов, А.И. Верховская, Л.Б.Хвостова, В.М.Селунская, Т.П.Миронова, Д.Х. Ибрагимова, Т.К.Щеглова и др. авторы. В советской историографии, где исследования крестьянства строились большей частью на основании официальных документов, государственных указов и т.п., внимание к источникам личного происхождения, а тем более к текстам, написанным «обычными» людьми, считалось, однако, второстепенным и необходимым лишь для иллюстративного подтверждения фактов, не имевших достаточных доказательств помимо воспоминаний. Автобиографии относились к публицистическому жанру, личные воспоминания «обычных» людей не рассматривались как ценность. Глубокий интерес к источникам личного происхождения появляется только в постсоветское время. Начинают издаваться крестьянские документы личного происхождения - письма, дневники, воспоминания, устные нарративы, собранные в экспедициях и/или найденные в архивах. В качестве примера последних можно привести серию «Документы советской истории», в которой изданы такие сборники как «Письма во власть» (письма, заявления, прошения, доносы и другие формы апелляции во власть) Письма во власть. 1928-1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / Сост. А.Я. Лившин, И.Б. Орлов, О.В. Хлевнюк. - М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002., «Голос народа» (письма в «Крестьянскую газету») Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918 - 1932 гг. / Ин-т рос. истории и др.; Отв. ред. А.К. Соколов; Сост.: С.В. Журавлев и др. - М.: РОССПЭН, 1997.. Архив писем в «Крестьянскую газету» используется сейчас многими исследователями. Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. / Пер. с англ. - М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001; Кузнецов, И.С. Социальная психология сибирского крестьянства в 1920-е гг. Дис. … доктора ист. наук. Новосибирск, 1992; Воробьева А.Л. Мировоззрение и образ жизни крестьян в 1920-х гг. (на материалах Урала) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Екатеринбург, 2007 и др. Об экспедиционной методике получения материалов личного происхождения мы расскажем немного ниже. В качестве интересного примера подобного рода работы можно привести подготовку и публикацию полевых материалов опросов староверов горной Шории и Алтая (Бойко И., Литвина. Н. Чулеш и Килинск, XXI век. Межкультурная коммуникация староверов-беспоповцев, челканцев и шорцев. Полевые материалы 2001-2005 гг. М., 2005).
В конце 1980-х - 1990-х годах формируется устойчивый интерес историков крестьянской культуры к направлению устной истории и получаемым с ее помощью источникам. В российской традиции оно по-новому ставит вопрос о соотношении официальной и неофициальной истории, соотношении памяти культуры и истории. Крестьянские воспоминания получают легитимный статус в культурологических исследованиях, сначала как источник «правдивой» информации, потом - и как отражение культуры аграрного мира ХХ века, существующего рядом с мегаполисами, но сохраняющего важные особенности. См.: Проблемы устной истории в СССР : (тез. науч. конф.), 28-29 нояб. 1989 г. в г. Кирове. Отв. ред. В.А. Бердинских. - Киров, 1990; Тонкин Э. Социальная конструкция устной истории // Европейский опыт и преподавание истории в постсоветской России : материалы из цикла семинаров "Поддержка регион. инноваций в прогр. и методах преподавания истории". - М., 1999. - С. 159-184; Устная история в Карелии : сборник научных статей и источниковю Сост.: И.О. Такала и др. ; науч. ред.: А.В. Голубев, А.Ю. Осипов. - Петрозаводск : Изд-во ПетрГУ, 2006-2007. - Вып. 1-3; Устная история (Oral History): теория и практика : материалы всерос. науч. семинара (Барнаул, 25-26 сент. 2006 г.) / [сост. и науч. ред. Т.К. Щеглова]. - Барнаул : Барнаул. гос. пед. ун-т, 2007; Щеглова Т.К. Деревня и крестьянство Алтайского края в XX веке. Устная история.- Барнаул, 2008.
Интерес к исторической памяти, отраженный в устных рассказах актуализирован в контексте «поиска идентичности России». На первый план вышли такие понятия, как «исторический опыт», а также «историческая память». По мере развертывания дебатов вокруг «правды о прошлом» произошла конкретизация понятия «историческая память». На первый план вышла проблема, обозначенная как «правда истории и правда исторической памяти». Диалог с прошлым приобрел характер поиска социальных ценностей и идентичности. «Историческая память» понимается как «поиск смысла повседневного и исторического существования», «места в непрерывной череде поколений», как «ощущение и понимание настоящего». Наступление времени «неопасной памяти» характеризуется собиранием и публикацией крестьянских воспоминаний различных «проблемных регионов» бывшего СССР. Одним из такого рода проектов стали жизнеописание эстоноземельцев, то есть жителей эстонских сел. Автор введения к сборнику этих рассказов Р. Хинрикус считает: эти тексты показывают, что «жизнеописание - это частица истории». «Общая история складывается из персональных биографий, или по-другому: без отдельных биографических описаний не бывает истории всеобщей». Рассказы о своей жизни. Жизнеописания эстоноземельцев. Сост.Р.Хинрикус и В.Паклар. Таллинн, 2005. С. 7. Написанные и изданные на русском языке они стали своеобразным мостом в русско-эстонских исследованиях крестьянских биографий данного региона. Данное собрание воспоминаний эстоноземельцев на новом этапе продолжило попытки собирать рассказы обыкновенных людей, предпринимавшиеся в Европе уже в конце XIX века и особенно широко после первой мировой войны, но не получившие в то время такого важного статуса. Mutschler, S. Lдndliche Kindheit in Lebenserinnerungen. Familien- und Kinderleben in einem wьrttembergischen Arbeiterbauerndorf an der Wende vom 19. zum 20. Jahrhundert. Tьbingen, 1985.
На грани между устной историей и нарратологией крестьянской словесности стоят исследования «наивного письма» - письменных источников личного происхождения, оставленных «обычными» людьми, для которых написание текста не являлось повседневной профессиональной практикой. Методология изучения наивного письма разработана в классической публикации сочинения «Я так хочу назвать кино», выполненной, правда, жительницей городской. Козлова Н.Н. Сандомирская И.И. «Я так хочу назвать кино»: «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. - М.: Гнозис: Рус. феноменол. о-во, 1996. - 255 с. После публикаций Н.Н. Козловой и И.И. Сандомирской «наивное письмо» выделили и среди крестьянских текстов. Например, А.П. Минаева изучает мемуары В.М.Малькова «Раскулачивание: как это было». Мальков В.М. Раскулачивание: как это было. Опыт прожитого и пережитого с 1920 года по 1939 год. Екатеринбург, 1996. С помощью контент-анализа исследовательница реконструирует отношение автора воспоминаний к раскулачиванию, способы объяснения крестьянином его причин, описания механизма проведения, особенности самоанализа последствий раскулачивания. Вину за раскулачивание крестьянин Мальков накладывает не только на советскую власть, но и на соседей. Очевидно, отмечает Минаева, «сказалось также и представление В.М. Малькова о крестьянской общине как содружестве, сообществе тесно связанных друг с другом людей, которые волей-неволей должны держаться друг за друга и помогать друг другу, чтобы община могла выжить. Эта чисто крестьянская картина мира к моменту написания мемуаров уже подверглась сильнейшей коррозии: опыт раскулачивания убедил автора, что от единства общины перед лицом внешних враждебных сил давно ничего не осталось. Однако принцип такого единства, усвоенный им с детства, продолжал жить в его сознании как норма, как образец, и потому предательство соседей было для него особенно чувствительным; в детстве, возможно, оно переживалось как потрясение». Исследователь анализирует восприятие крестьянином советской власти. Действия власти не оцениваются ни с точки зрения политической или социальной целесообразности, ни с точки зрения юридического права. Претензии к ней исключительно морального свойства. Исследователь также отмечает особенность восприятия автором советской власти, государства как стихии, вроде неурожая или падежа скота. Воспроизводя в тексте крестьянское представление о событиях 1930-х годов, Мальков пишет клишированным языком газет, с цитированием и повторением одних и тех же оборотов, как правило, заимствованных из перестроечной публицистики.
И.С. Веселова анализирует «Дневник бабушки Марфы» - воспоминания о своей жизни 66-летней жительницы с. Ярополец Волоколамского уезда, некоторое время жившей и в городе. Рукопись датируется примерно 1910-1915 годами. Исследователь, изучая повествовательную структуру текста, показывает, какие события жизни становятся значимыми в репрезентации жизненного опыта своим детям представителя крестьянской культуры (И.С. Веселова делает вывод, что текст, скорее всего, был адресован сыну автора текста). Рукопись состоит из двух частей: одна часть - описание паломнической поездки в Иерусалим, вторая - воспоминания о своей жизни. Во второй, жизнеописательной части жизнь бабушки Марфы становится достойной описания начиная с узнавания ею «горя». События жизни в биографической части становятся значимыми для текста не с привычных для светских биографий периодов жизни, а с момента смерти мужа, пожара и обстоятельств, принудивших к работе горничной в доме терпимости. Предшествующие события никак не обозначены, поскольку, как пишет исследователь, не являются «интересными» событиями и укладываются в нормальное течение жизни. И.С. Веселова отмечает, что жизненный опыт автора воспоминаний предъявляется с разными целями: пожаловаться, покаяться, оправдаться, поделиться знанием (любопытным, поучительным).
Многие особенности «наивного письма» прослеживаются и в устных текстах, так как они во многом схожи, в частности, особенностями построения текста. Подобные тексты, как и спонтанная устная речь, держатся на ассоциативных связях эпизодов вне хронологической последовательности: рассказывалось как вспоминалось. Рассказчики переходят от описания автобиографических фактов к пространным описаниям внешних событий в третьем лице. Это также прослеживаются в устных крестьянских нарративах, особенности которых мы подробнее рассмотрим в следующих главах. Но стоит учитывать и отличные от устного интервью черты «наивного письма»: создание теста мотивировано самим автором, текст адресован определенному читателю - обычно представителю своей культуры.
И.С. Веселова анализирует также круг чтения автора рукописи, сам автор на момент написания текста включает в него Евангелие и духовные книги. Исследователь предполагает, что литературный фон мог включать и светские книги. Как и живая устная речь, текст «Дневника бабушки Марфы» использует разные жанровые регистры, в том числе устойчивые литературные формулы (если использовать применительно к культуре начала ХХ века понятие Дж. Кавелти). «Образец для моделирования подобных «новелл» - это жестокий романс с его сюжетикой (измена, самоубийство), персонажами (изменщик, жертва, старший советчик) и драматургией прений между ними, читай - между традицией и «новейшим временем». Проживая на границе традиционной крестьянской и городской жизни, бабушка Марфа не разводит события жизни и текста, а принимает поэтику романса для своего жизнеописания», - делает вывод И.С.Веселова.
К проблеме присутствия в биографическом нарративе связи «традиционного» и «модерного» обращается Н.Н. Козлова. Ее интересует связь советского и крестьянского, поскольку, с ее точки зрения, советский человек - прежде всего бывший крестьянин. Козлова Н.Н. Социально-историческая антропология. М., 1999. с.153-157. Н.Н. Козлова с помощью документов личного происхождения исследовала взаимодействие идеологии с массовым обыденным сознанием, соотнесла исторический опыт советской модернизации с опытом частных, индивидуальных человеческих судеб. Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советского человека. Голоса из хора. М., 1996 Опираясь на эго-документы, она показала, как поколение бывших крестьян участвовало в формировании советской системы («изобретало советское общество»). Н.Н. Козлова также рассмотрела отдельную биографию в контексте процессов советской модернизации на основе дневника «крестьянского сына», выбившегося в «советские люди». Козлова Н.Н. Крестьянский сын: опыт анализа биографии // Социологические исследования, 1994, № 6. С. 112-123 Этот материал помог исследователю воспроизвести карту повседневности советской эпохи, ее правила игры, культурную и когнитивную карту советского человека, его биографии и ее (само)рефлексии. Н.Н. Козлова рассматривает постоянное возвращение автора дневника, переселившегося в город, к своему прошлому крестьянскому опыту. Как отмечает Н.Н. Козлова, «то, как он описывает мир своего детства, как бы еще раз подтверждает сказанное специалистами: в 20-е годы в России восстановились общинные порядки. Господствовало натуральное хозяйство, а община фактически была выключена из товарной связи» Там же. С. 115.. На примере одной судьбы рассматриваются процессы, происходящие во всем обществе. «Новая индустриальная цивилизация надвигалась на деревню через постоянные экспроприации и через внешнее привнесение технических средств. Записки Владимира Ильича -- еще одно свидетельство того, как общинные формы жизни сочетались с современной техникой, как традиционное сознание встретилось с новыми средствами коммуникации -- радио и кино» Там же. С. 116.. На основе биографии можно проследить, как у крестьян возникала мотивировка уйти из деревни. «Малейший элемент новизны оказывал на деревенских жителей огромное впечатление, порождая мечты и грезы - чаще всего об уходе. Мысли эти чаще посещали молодые головы, которые схватывали любую новинку». Там же. С. 116. Взятые нами воспоминания у жителей Вологодских сел показывают вторую сторону этого же процесса, дают взгляд на то же время со стороны тех, кто не ушел, кто по тем или иным причинам остался жить в деревне. Сохранение крестьянского в условиях трагизма желательности и невозможности ухода-отказа от крестьянской культуры станет своего рода осевым нервом полученных в 2000-х годах воспоминаний о довоенном, военном и послевоенном времени.