стоит учитывать, что такие формулы вычленены И.А. Разумовой применительно не только к крестьянским биографическим рассказам.
Данный исследователь анализирует также представление о соотношении личной судьбы человека и судеб родственников, восприятие ими семейных совпадений (то есть совпадений судеб родственников) и какие из этих совпадений признаются наиболее значимыми. «Повторяться могут любые события и обстоятельства, но в основном, они группируются вокруг узловых моментов индивидуального жизненного цикла, которые формируют структуру жизненного ритма семьи. Событийно это рождение/смерть, брак/развод (потеря супруга) в соотнесенности со сроками жизни, возрастом членов семьи, возрастными интервалами («семейным временем»), с одной стороны, и с внешними обстоятельствами: календарным временем, дополнительными условиями, - с другой. «Семейная судьба», - пишет И.А.Разумова, - «выражает не «единство», а «одинаковость» персональных судеб, их ритмичную согласованность в пределах родственной сферы». Там же. С. 44 Характерная для крестьянского биографического нарратива тема семейной судьбы и общего «босоногого детства» как ее истока будет рассмотрена с использованием методологии И.А. Разумовой на нашем собственном материале во второй главе.
В целом, структурирование рассказчиком биографии определяется соотношением трех уровней: этапов персонального жизненного цикла, фаз семейного цикла и периодов отечественной истории. Там же. С. 239 И.А.Разумова анализирует также, как актуализируются исторические события в семейных меморатах. Отечественная «макроистория» во многом предстает в качестве системы координат, шкалы измерения семейного времени, «боя часов» в истории семьи. Можно предположить, что соотношение с ним «микровремени» в крестьянских и городских семьях различно: отстранение от него и попытка следовать традиционным направлениям в аграрном мире и определяющее повседневность подстраивание под «кукушку» в урбанистической среде.
И.А.Разумова разделяет семейные нарративы на репрезентирующие тексты, предназначенные «внешнему» адресату, и тексты «для внутреннего употребления». Систематизируя источники по следующим признакам: устные/письменные, воспроизведенные в естественной ситуации/инспирированные интервьюером, предназначенные для внутрисемейной сферы/адресованные внешнему наблюдателю, ученый стремится выявить различия между характером репрезентации семьи «для себя» и «для других», для людей чуждой респонденту культуры. Там же. С. 186
На наш взгляд, сложно однозначно утверждать, в каких источниках больше проявляется стремление соответствовать общепринятому дискурсу - в письменных или в устных. Необходима дополнительная дифференция в тех и в других. Дневники, родословные книги, личные письма и др. представляют собой тексты, бытующие внутри культуры, в то время как, например, письма в газету, мемуары и автобиографии, предназначенные для публикации, являются текстами для репрезентации «вовне». Также можно разделить и устные тексты. И.А.Разумова отмечает, что метод интервью позволяет записать преимущественно тексты, рассчитанные на внешнего наблюдателя (создающие образ семьи «для другого»).
Внимание к необходимости реконструкции понимания крестьянами себя и своей культуры прослеживается в работах И.Е Козновой. Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 2000; Кознова И.Е. Традиции и новации в поведении современных крестьян // Идентичность и конфликт в постсоветских государствах: Сб. статей. / Под ред. М.Б.Олкотт, В.Тишкова и А.Малашенко; Моск. Центр Карнеги. М., 1997. С.359-382; Кознова И.Е. Власть в памяти крестьянства России // Куда идет Россия?.. Власть, общество, личность / Под общ. ред. Т.И. Заславской. М.: МВШСЭН, 2000. С. 116 - 122. Она рассматривает крестьянскую культуру через изучение социальной памяти крестьянства. При этом исследователь стремится не только к тому, чтобы выделить важнейшие события ХХ века и посмотреть, как они сохранились в памяти крестьян, какой след оставили. Для нее важно понять - что, зачем, почему помнится и вспоминается в крестьянской среде, или - не помнится и забывается, и не вспоминается. Главное - найти доминанты памяти крестьян и через них - представить «крестьянский» ХХ век изнутри. Анализируется не только то, что вспоминается, но также и как оно вспоминается и как помнится, каковы особенности памяти. И.Е.Кознова отмечает, что у крестьян память функционирует по-другому, чем у горожан, и у нее другая роль, более того - отношение к памяти особенное в крестьянской культуре. «Потребность в обращении к прошлому у крестьян весьма специфична. Крестьянство чувствует необходимость заручиться поддержкой предков, а потому традиционно воспринимает мир в категориях прошлого опыта». «Крестьянам не нужно культивировать связь с прошлым в современном понимании значения этого слова. Связь с прошлым - естественна, органична, а не преднамеренна». Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 2000. С. 13.
Изучая социальную память крестьян ХХ века, И.Е. Кознова обращает внимание на ее динамику. В работе «ХХ век в социальной памяти российского крестьянства» анализируется содержание и характер изменения социальной памяти крестьян в XX веке. Осмысление проблемы проходит в логике изменений крестьянского существования и положения крестьянства в обществе: «вступив в ХХ век единоличным, индивидуальным хозяином оно вскоре стало коллективизированным, а в конце века оказалось перед выбором своего образа жизни». Там же. С. 14. И.Е. Кознова важное значение придает изучению понимания крестьянами самих себя. По ее мнению, «понять глубину и силу социальной памяти можно на основании таких параметров, как осознание сельскими жителями своей крестьянской идентичности». Там же. С. 14.
Автор использует обширный круг источников, как устных, так и письменных. К источникам социальной памяти исследователь относит также фольклор, обычаи, предметы быта. В качестве основных источников автор использует устные рассказы, отмечая их значимость. «Устные рассказы -- это скорее то, что называется "свидетельствами памяти" (memory claim). Рассказывая о себе или описывая то или иное событие, человек оказывается в состоянии пересмотра собственной картины прошлого, часто и настоящего». Там же. С. 16.
Итак, мы увидели, что в историографии различные направления по-разному подходят к изучению крестьянской культуры ХХ века и поэтому по-разному относятся к биографическим нарративам крестьян, к их возможностям как историко-культурному источнику. Сравнительно немного внимания уделено взглядам крестьян на самих себя. Среди исследований понимания крестьянством себя и своей культуры нет работ по восприятию и репрезентации современным крестьянством своего детства и его субкультуры. Подобным обстоятельством определена тема данного диплома как актуальная.
ГЛАВА 2. РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ДЕТСТВА В КРЕСТЬЯНСКОМ БИОГРАФИЧЕСКОМ НАРРАТИВЕ
2.1 Изучение биографических нарративов крестьян Вологодской, Ленинградской и Новгородской областей: программа исследования, методика сбора и обработки полученных материалов
Основными источниками для данной дипломной работы послужили устные биографические рассказы о детстве, собранные в этнологических экспедициях в 2006, 2007 и 2008 гг. в поселениях Андома, Белый Ручей и Ошта Вытегорского района Вологодской области. Было собрано 30 интервью с респондентами 1919 - 1964 г.р. Опрос велся с помощью заранее подготовленного вопросника по воспоминаниям о детстве в крестьянской культуре. При составлении вопросника использовались уже разработанные анкеты, также учитывались материалы исследований по истории и этнографии детства в традиционных и современных культурах. Для сопоставления было взято такое же количество интервью, проведенное коллегами из европейского университета (Санкт-Петербург) в Ленинградской и Новгородской областях по аналогичному вопроснику.
Основой для разработки программы исследования послужил вопросник для сбора воспоминаний о детстве, разработанный в рамках педагогической антропологии В.Г. Безроговым, С.В. Васильевым, О.Е. Кошелей, Е.Ю. Мещеркиной, В.В. Нурковой. Безрогов В.Г., Кошелева О.Е., Мещеркина Е.Ю., Нуркова В.В. Педагогическая антропология: феномен детства в воспоминаниях. М.: Изд-во УРАО, 2001, С. 69-86. Для уточнения специфики детства в крестьянской культуре в разработке вопросника был частично использован вопросник по этнографии детства, детскому фольклору. Этнография детства: Традиционные формы воспитания детей и подростков у народов Юж. и Юго-Вост. Азии: Сб. ст. / Отв. ред. И.С. Кон, А.М. Решетов. - М.: Наука, 1983, С. 5-7. Также учитывались программы-вопросники по крестьянской культуре, разработанные в ходе экспедиций Историко-филологического факультета РГГУ и Центра исторической антропологии имени М. Блока РГГУ. Программы-вопросники и используемыЕ в дипломе материалы экспедиций хранятся в архиве экспедиций Центра исторической антропологии имени М.Блока (Миусская пл., д. 6, корп. 7, каб. 147). При разработке содержательной стороны вопросника мы опирались на исследования по этнографии детства и детскому фольклору, Виноградов Г.С. «Страна детей»: Избранные труды по этнографии детства. СПб., 1999; Мир детства и традиционная культура: Сб. ст. / Сост. Айвазян. - М., 1995; Чередникова М.П. «Голос детства из дальней дали… (Игра, магия, миф в детской культуре). М., 2002. а также на некоторые исследования по истории советского детства. Ромашова МВ. Советское детство в 1945 - середине 1950 гг.: государственные проекты и провинциальные практики (по материалам Молотовской области). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. - Пермь, 2006; Леонтьева С.Г. Трудовое детство // Отечественные записки, 2003, № 3; Она же. Пионер - всем пример // Отечественные записки, 2004, № 3; Она же. Детский новогодний праздник: сценарий и миф // Отечественные записки, 2003, № 1. Вопросник дополнялся в процессе пилотной стадии самого исследования на основе анализа уже собранных воспоминаний. Менялись формулировки базовых вопросов, добавлялись новые, изменялось распределение вопросов в группы по темам. Мы стремились к тому, чтобы наша примерная программа опроса была близка к категориальной структуре представлений о собственном детстве у респондентов.
В результате программа включила в себя вопросы, относящиеся к общему опыту советского детства, вопросы, касающиеся специфики крестьянского детства, в том числе вопросы о мифологических представлениях в традиционной культуре. Последнее обусловлено тем, что экспедиции проводились в местности, характеризующейся большой сохранностью традиционных ритуалов и верований. Программа предполагала также сбор информации по повседневности, социокультурной специфике крестьянского детства, но в большей степени нас интересовало мировоззрение, представление росшего в крестьянской культуре ребенка о мире, детское восприятие событий и репертуара интеракций с окружающими людьми, эмоциональное отношение респондента к данному возрастному периоду, наиболее яркие воспоминания, связанные с детством. В целом вопросник включал то, что предположительно могло присутствовать в собственном биографическом рассказе крестьянина о детстве. Вопросник применялся в рамках глубинного качественного лейтмотивного интервью, предполагающего первой частью получение свободного рассказа респондента, дополняемого во второй части его ответами на дополнительные вопросы интервьюера. Работа респондента с печатной анкетой не предполагалась.
Все респонденты, чьи материалы использованы в данной дипломной работе, провели свое детство в крестьянской среде, большинство прожили там же всю жизнь, лишь несколько из них некоторый период проживали в городе. Были опрошены респонденты 1919 - 1964 гг. рождения, большинство из них - 1920 - 1930 гг. рождения (1919-1929 г.р. - 10 чел.; 1930-1940 г.р. - 12 чел.; 1945-1952 г.р. - 4 чел.; 1960- 1964 - 4 чел.). См. список респондентов в приложении № 1. Преобладание респондентов старшего возраста отчасти обусловлено условиями экспедиции, в которой опрашивались преимущественно те жители, в чьей памяти сохранилось больше информации о традиционных обрядах и верованиях.
Для более успешного проведения биографического интервью было необходимо войти в доверие к рассказчику. Опрос не проводился в первый день знакомства с респондентом, чаще всего уже после нескольких встреч, опросов по другим программам экспедиции, не требующих презентации респондентом личного опыта и оптимизирующих его первоначальный контакт с интервьюером. См. о данной проблеме подробнее: Белановский С.А. Глубокое интервью. М.: Никколо-Медиа, 2001; Квале С. Исследовательское интервью. М.: Смысл, 2003; и др.
Большинство респондентов - из многодетных семей, в которых родители работали в колхозе. Образование респондентов различно: многие родившиеся в 1920 - начале 1930-х закончили 4 класса, у большинства остальных рассказчиков среднее специальное образование.
Количество присутствующих при рассказе интервьюеров могло быть разным. Часто рассказ о детстве презентировался только одному слушателю. Были ситуации присутствия двух собирателей. В некоторых случаях в интервью участвовали родственники или знакомые респондента. Последний вариант имеет свои плюсы и минусы. С одной стороны, многое может быть не рассказано из-за нежелания, чтобы это слышали знакомые. С другой стороны, в беседе с представителем своей культуры респонденты могли вспомнить гораздо больше. Были ситуации, когда респонденты делились воспоминания друг с другом. Эти тексты представляются пограничными между репрезентаций «вовне», и репрезентацией «внутри» культуры, хотя и спровоцированной извне.
Чаще же проводился опрос только одного человека. О предстоящем интервью с респондентом договаривались в тот же день либо за день до его проведения. Длительность интервью - от часа до трех часов. С некоторыми жителями встречались несколько раз. Перед началом записи на диктофон проходила также короткая предварительная беседа на отвлеченные темы и о целях сбора подобных рассказов. Мы старались дать понять респонденту, что для нас важен его индивидуальный опыт детства, важно, что именно сам респондент запомнил из своего детства. Говорилось, что эти материалы будут использоваться в исследованиях по истории и педагогике (Все участники экспедиции представлялись жителям как студенты-историки)