Наличие вопросника не предполагало проведение интервью четко по программе, он служил лишь примерным ориентиром. Нашей целью было собрать биографические рассказы, отражающие представление самих крестьян о собственном детстве.
Первая часть интервью предполагала запись продолжительного рассказа о детстве, построенного самим респондентом без вопросов интервьюера. Первоначальный вопрос, который задавался всем респондентам, и с которого начиналась запись на диктофон, звучал следующим образом: «Расскажите, пожалуйста, о Вашем детстве, все, что Вы помните, с самых первых воспоминаний». То есть «детство» задавалось как основная тема для рассказа, но давалось также понять, что необходим именно биографический рассказ, а не общий рассказ о детстве в крестьянской культуре.
После завершения начального биографического нарратива в форме свободного лейтмотивного интервью проводился опрос по типу беседы. Первоначально мы стремились задавать вопросы, не содержащие в себе прямого указания на ту или иную тему. Например, задавались вопросы о ярких запомнившихся событиях. Либо просили респондента более подробно рассказать о незатронутом в начальном тексте периоде детства. Иногда ответы на вопросы носили характер цельных больших повествований. К примеру, на просьбу рассказать о довоенном периоде в некоторых интервью представлялся рассказ, сравнимый по длительности с начальным нарративом. В последующих вопросах мы стремились отталкиваться от тем, уже затронутых в начальном автобиографическом рассказе. Дальнейшее использование программы-вопросника имело перед собой главной целью скорее поиск значимого в памяти респондентов, поиск тем и формулировок вопросов, которые вызвали бы эмоциональные и продолжительные нарративы, отражающие содержание автобиографической памяти.
При транскрипции текстов целью было наиболее полное отражение особенностей речи респондентов. Если слово произносилось согласно литературной норме, но при этом литературная норма предполагает, что слово произносится не так, как оно пишется, то слово записывалось в соответствии с обычной орфографией. Например: ёж [йош], делается [делаицца], всё [фс'о], чего [чиво]. Слова, которые произносились с отступлениями от литературной нормы, записывались так, как их произнес респондент (то есть с отступлением от литературной нормы). Например: грит (вместо говорит), грю (вместо говорю), ить (вместо ведь), счас (вместо сейчас), чё (вместо чего), куды (вместо куда), в тую сторону (вместо в ту сторону). Если респондент говорил на диалекте, то в записи передавались диалектные черты. При транскрипции учитывались также все паузы, запинки. Попутно в тексте делались замечания о проявлении эмоций у респондента - смех, вздох и др. Во время записи интервьюером велся дневник, где записывались все сопутствующие рассказу невербальные действия респондента.
Для более подробного изучения саморепрезентации крестьянами своего детства необходимо привлечение материала, с которым можно было бы сопоставить наши интервью. Наиболее близки к нашим текстам материалы, собранные в рамках проекта «Детство в России 1890 - 1991 гг.: социальная и культурная история», осуществлявшегося Европейским университетом в Санкт-Петербурге совместно с университетом Оксфорда. Из архива данного проекта нами взяты 28 интервью с крестьянами 1914-1940 г.р., которые проводились в 2004 и 2005 гг. в Хвойнинском районе Новгородской области и в Приозерском районе Ленинградской области. Их сходство с материалами вологодских интервью обусловлено, с одной стороны, близостью территорий, с другой стороны, близостью дат проведения интервью, а также единой концептуальной основой применявшихся вопросников. Хотя методика проведения данных интервью имеет не только сходства, но и различия с нашей, полученный материал В основном типологически сходен с нашим и потому, как нам представляется, вполне может быть привлечен для сопоставления и в качестве своего рода «контрольной группы», на фоне которой лучше проявляется содержащаяся в вологодских интервью информация. Опрос в деревнях Ленинградской и Новгородской областей проходил в форме свободного формализованного интервью с элементами лейтмотивного интервью, на основе программы-вопросника, составленного специально для исследований крестьянского детства в России. В данных интервью не предполагалась запись собственного свободного рассказа крестьянина о своем детстве, хотя форма проведения опроса способствовала тому, что некоторые ответы представляют собой довольно продолжительные связные нарративы. В данном проекте, в отличие от методики сбора наших материалов, перед проведением интервью каждому респонденту гарантировалась анонимность, сообщалось, что личные данные не будут распространяться. Это способствовало более открытому представлению респондентом биографического опыта, несмотря на отсутствие длительного рассказа в начале интервью.
Как предполагает биографический метод, интерес может представлять диапазон и вариативность обнаруживаемых в текстах рассказов о себе смысловых структур, то есть «репертуар возможностей», а не частота их обнаружения. Фукс-Хайнритц В. Биографический метод // Биографический метод: история, методология и практика / Рос. акад наук, Ин-т социологии. М., 1994. В свете этого подхода становится важным выявить, что вообще может стать предметом повествования в крестьянском биографическом рассказе о детстве, что становится «достойным» присутствия в тексте, и как оно в нем представлено. Автобиографическая память может содержать многое, но лишь определенные воспоминания могут стать «событием» в биографическом нарративе, пройдя от героя через повествователя к автору самоцензурируемого рассказа. Что именно берется из памяти и вербализуется в рассказе - обусловлено культурой и зависит от многих факторов. В первую очередь - это ресурсы языка, репертуар возможных «жанров», бытующих в культурном пространстве. Влияет также представление человека о ситуации интервью, о том, что «должно» быть представлено в данной речевой ситуации. Респондент во время беседы постоянно ищет у интервьюера психологического подтверждения в том, что он рассказывает именно то, что «нужно».
Для того чтобы понять, в каких категориях респонденты представляют свое детство (и способы его репрезентации), лучше всего применять длительное и многократное интервьюирование респондентов. Наши интервью длились от часа до трех часов. Начальные автобиографические рассказы занимают в них небольшую, по сути, вступительную часть. Продолжительный самостоятельный рассказ о детстве встречается относительно редко. Большая часть нарративов получены в результате второй части лейтмотивного интервью, полученной в результате беседы интервьюера и респондента вокруг задаваемых первым второму вопросов. Поэтому естественно, что полученный материал отражает также и те категории, которые под детством понимает исследователь. Но ответы на вопросы, сформулированные в беседе в зависимости от рассказанного в начале, также представляют не меньший интерес, нежели связные начальные рассказы. Задавались самые широкие вопросы, способов ответа на которые множество. Часто ответом служили какие-то готовые формулы, клише, присутствующие в обыденном «репертуаре» речевого спектра респондентов. Что именно всплывало в памяти у человека, какие эмоции оно вызывало, в рамках какого дискурса представлялось, насколько широко присутствовал в рассказе персональный или коллективный опыт - эти вопросы к источникам, на наш взгляд, позволят выявить способы саморепрезентации крестьянской культуры, в частности способы репрезентации крестьянином своего детства.
2.2 Особенности устного биографического нарратива о детстве крестьян Вологодской, Ленинградской и Новгородской областей
Жанровые и стилевые характеристики, особенности повествовательной структуры полученных и исследуемых в дипломе текстов обусловлены особенностями, во-первых, устного рассказа во время глубинного интервью Самостоятельный автобиографический рассказ, инспирированный интервьюером, и лейтмотивное интервью., во-вторых, воспоминаний именно о детстве (в отличие от включения эпохи детства в контекст целой автобиографии), в-третьих, крестьянских нарративов (в отличие от городских). Эти тексты не мотивированы самими авторами и не относятся к бытующим «внутри» культуры, а инспирированы извне. Отметим также специфику воспоминаний, собранных в разных районах. Основным предметом анализа в дипломе выступают начальные автобиографические нарративы (без ответов на вопросы интервьюера).
Устные биографические нарративы о детстве представляют собой особый вид источника по сравнению с частью о детстве, присутствующей в общей автобиографии. См. подробнее: Безрогов В.Г. Кошелева О.Е. Мещеркина Е.Ю. Нуркова В.В. Педагогическая антропология: феномен детства в воспоминаниях. М.: Изд-во УРАО, 2001.; Безрогов В. Г. Воспоминания как источник по истории детства // Педагогическая антропология и история детства. М., 2001.; Келли К. Безрогов В. Быть ребенком - в России? // Городок в табакерке. Детство в России от Николая II до Бориса Ельцина (1890-1990): Антология текстов «Взрослые о детях и дети о себе». Сост. В.Безрогов, К.Келли, А.Пиир, С.Сиротинина. Часть 2: 1940-1990. М. - Тверь: Научная книга, 2008. - С. 337-342; Если в целом биографическом повествовании воспоминания о детстве выступают в виде прелюдии к рассказу о собственно взрослой (читай: важной, имеющей право на рассказ) жизни, то в воспоминаниях, заканчивающихся вступлением во взрослую жизнь, детский опыт представлен слушателю более подробно.
Как и любая автобиография, воспоминания о детстве ретроспективны. На репрезентацию детства в устном биографическом интервью влияет представление человека о себе в момент рассказа, о своей успешности или неуспешности. В большей степени, чем в общих автобиографиях, на рассказ оказывает влияние представление о характере детства вообще, стереотипы, идеалы, связанные с этим периодом, существовавшие в то время, о котором вспоминается, и появившиеся в последствии (концепты «идеальное детство», «идеальный ребенок» и т.п.). Автор повествования неизбежно и почти неосознанно сравнивает свое детство с «детствами» других поколений и социальных групп. На то, как рассказывается о детстве, влияние оказывает общее представление в культуре о значимости этого периода и понятие о значимости его в жизни конкретного человека.
Одной из целей исследования было выяснить, какое значение придается периоду детства в крестьянском биографическом нарративе, какое место он занимает в иерархии рассказов о различных возрастах человеческой жизни. До проведения интервью мы не знали, сможет ли респондент представить самостоятельный рассказ о своем детстве. В первых фразах некоторых рассказов респондентов 1920-х годов рождения период детства представляется как «неважный», «неинтересный». Есть даже такие интервью, в которых выслушиваемый в начале свободный биографический рассказ не включает в себя период детства: «А ребёнком я была, маленькая ещё была. А потом в четырнадцать годов дак я пришла в колхоз работать». [ФВК, 1921 г.р.] Респонденты далеко не всегда помещают в свою биографию детство как важный этап. Оно не представляется им интересным и значимым, как для репрезентации, так и само по себе. Как можно увидеть в некоторых крестьянских текстах наивной литературы, написание которых мотивировано самим автором, - опыт детства может отсутствовать совсем. Большинство же наших интервью все же содержат в себе первоначальный самостоятельный рассказ о детстве.
Крестьянские устные биографические нарративы о детстве, привлекаемые нами в работе, обладают своей жанровой спецификой. Сама форма устного рассказа формирует особенности повествования. Текст рассказа строится большей частью на ассоциативных связях эпизодов, отступая подчас от прямой хронологической последовательности. Респонденты по-разному воспринимали первоначальный вопрос-просьбу рассказать о собственном детстве с самых первых воспоминаний. Тексты начальных автобиографических рассказов можно разделить на две основные группы. В одних основой нарратива служит биографический рассказ, в котором повествование начинается с года, места рождения, первых воспоминаний, и далее повествование идет в хронологической последовательности. Хронология может строиться в связи с обучением, событиями истории семьи, историческими событиями и др., что мы подробнее рассмотрим в следующей подглаве.
В другой группе текстов рассказ начинается с какого-либо яркого воспоминания, которое выражает общее восприятие детства. Это первое воспоминание не обязательно первое хронологически, рассказчик сам (в основном рассказе) потом может переходить к более ранним воспоминаниям. В некоторых таких текстах первым эпизодом могут выступать воспоминания и пятнадцатилетнего возраста. И далее в подобных нарративах следуют повествования не в хронологическом порядке, но в иной логике выбора (например, сначала о повседневных многократно повторявшихся событиях, характерных для того или иного периода как в жизни данного человека, так и группы либо страны).
Есть также рассказы, в которых в начале дается очень краткое описание последовательности событий, часто включающие и взрослую жизнь, представляющие собой больше «служебную докладную» или «автобиографию» из личного дела, выстроенную, по-видимому, под влиянием структурированности сознания предыдущими процедурами заполнения различных, но однотипных анкет в течение жизни. «Ну вот. Значит, четыре года было, в тридцать восьмом году, я уже потерял правый глаз. (…) В семь лет началась война. (пауза) Восемь годов было - пошёл в школу. Двенадцать, двенадцать годов было - уже пошёл работать в колхоз» [БРИ, 1934]. И только затем, рассказав такую «квазианкету», автобиограф переходит к более подробному описанию детства в целом вне хронологической последовательности.
В каждом нарративе можно увидеть несколько типов повествования. Присутствуют яркие воспоминания об однократных событиях, произошедших с рассказчиком. Повествование здесь ведется от первого лица, описываются ощущения, эмоциональное состояние ребенка. В самом рассказе автобиограф выступает как главное действующее лицо, при этом остальные персонажи на втором плане. Они обычно встраиваются в рассказ как подтверждение некоторого общего, «теоретического» утверждения о детстве (у респондентов 1920-1930-х). Это прослеживается и по фразе, следующей после эпизода: «…Вот такое было детство. Даже, игрушек не было, дак гляжу, чтобы мне тоже осталось красивых стружек-то на игрушки. А ребёнка кормлю мальчика, ну а даю еду не в рот, а в ухо пихаю еду. Вот я на него не гляжу, кормлю, а не гляжу на него. Вот такое было детство, любушка» [ИАЕ, 1932].
В воспоминаниях респондентов 1920-х г.р. такие эпизоды часто выступают как «характерные», что прослеживается по слову «бывало»: «Бывало, я старшая, была из сес… из дочек-то. Мама, бывало, скажет: «Настенька, придется тебе в город ехать, съездить». Там, по каким там делам, мало ли отправит Ну. Вот перед войной как раз, лет мне дак тринадцать, двенадцать было. Видишь, какие ещё мы дети-то были. Война началась в сорок первом году, мне было пятнадцать лет дак. С двадцать шестого я года, считайте. Ну. Ну что ж. Бывало, ой… «Ой, мама, как не охота, в такую… по такой грязи… грязи-то идти». А чё, об… обуви-то нет, кое-какие башмаки на… на этим. «Ну ладно, давай, любушка, тепло, дак это, где сухо, дак сними, да босой беги». - Мама-то, бывало, скажет» [КАА, 1926].