Значимым этапом в развитии магического реализма стало предисловие А. Карпентьера к книге «Razondeser», в которой он критикует использование Роо термина «магический реализм». Писатель полагает, что Роо выбрал в качестве иллюстрации магического реализма искусство, лишённое социальной цели. Дюри отмечает, что Карпентьер помещает свою критику в контекст моралистической марксисткой концепции искусства, которое должно, главным образом иметь социальный подтекст.Durix J-P. Mimesis, Genres, and Post-colonial Discourse: Deconstructing Magic Realism. P. 104.Карпентьер пишет, что рыцарские романы, которые были написаны в Европе, явились результатом осознания конквистадорами того, что «чудесная реальность» («realmarvilloso») - неотъемлемая черта Южной Америки. Он также считает, что «сюрреализм для магического реализма был слишком интеллектуальным, примитивная, туземная культура имеет прямой доступ к подземному, суб-магическому миру не как интеллектуальный конструкт, а как что-то естественное». Ibid. P. 110. По мнению Дюри, Карпентьер противопоставляет тусклую повседневность Европы динамичности Латинской Америки. Поиск латиноамериканской альтернативы европейскому культурному наследию приводит его к мысли о схожести культуры Майя и Ацтеков с барочной культурой Ibid. P. 103..
Чаще всего исследователи по отношению к магическому реализму употребляют слово «модус» (БоуэрсBowers M.A. Magical Realism: The New Critical Idiom. Abingdon, 2004. P. 1., Беньеи). Т. Беньеи отмечает: «Слово “модус” кажется подходящим именно из-за его расплывчатости: термин достаточно узкий, чтобы не определять феномен как жанр, и достаточно широкий, чтобы выйти за рамки узко интерпретируемого понятия “стилистические особенности”». Ibid. P. 46-47. Так, модус проявляется в индивидуальных особенностях поэтики авторов. Именно эта терминология будет использована в нашем исследовании, она позволяет говорить о специфике магического реализма в целом в самых разных текстах, не сводя произведения к какой-то единой схеме.
Фэрис полагает, что магический реализм - совмещение постмодернизма и постколониализма Faris W.B. Ordinary Enchantments: Magical Realism and the Remystification of Narrative. P. 171.. Следовательно, магический реализм сопротивляется и культурной колонизации. Именно поэтому данный художественный метод появляется и развивается в таких периферийных и колонизованных регионах, как Латинская Америка, страны Карибского бассейна, Восточная Европа, Африка, Индия. Исследовательница также отмечает, что писатели Латинской Америки хотели создать положительное представление об Америке, переформатировав европоцентристские стереотипы о местном «варваризме». Магический реализм соединяет «теллурическую силу романов земли, которая поддерживалась движением за национальную независимость в 19 веке, с такими модернистскими новациями, как поток сознания, нелинейное повествование, сюрреализм, а также с примитивным этнографическим сознанием». Ibid. P. 35. Взаимосвязь магического реализма и постколониализма важна для изучения романов Иванова. Также важно, что Фэрис указывает теллурический характер романов магического реализма, теллуричность - важное понятие для уральской культуры.
Для магического реализма в целом характерен «бунт» против устоявшегося порядка вещей, особенно связанных с государственным аппаратом: модус магического реализма часто направлен не только против бюрократического менталитета, но и против репрессивных режимов. Ibid. P. 141. Гоголь, тексты которого частично относят к магическому реализму, по мнению Фэрис, описывает попытку главного героя доложить о пропаже носа как более невероятное событие, чем само его исчезновение Ibid. P. 13.. Романы Грасса «Жестяной барабан» и Зюскинда «Парфюмер» - становятся ответом на политику нацизма в Германии, «Сто лет одиночества» Маркеса - на североамериканское континентальное господство, «Невыносимая лёгкость бытия» Кундеры - на политику советского коммунизма, а «Дети полуночи» Рушди - на авторитарную политику Ганди.
В рамках текстов магического реализма магические события действительно происходят. Для соотношения реального и ирреального Фэрис подобрала удачную метафору: «Оно [магическое] не жестоко шокирует, но и не исчезает, оно как песчинка в устрице реализма».Ibid. P. 8. Она также отмечает, что в магическом реализме не только не подчёркивается «возмутительность реальности» Ibid. P. 13. [reality'soutrageousness], которую не замечают герои, но и детально описывается обычный, привычный нам мир Ibid. P. 14.. Читатель подобных текстов часто находится в состоянии смятения, но, как утверждает Ченеди, в магическом реализме авторская сдержанность натурализует сверхъестественное Ibid. P. 20. так, что оно не вводит читателя в заблуждение. С ним соглашается Тодоров, полагая, что сомнение и читателя, и персонажа в реальности происходящего приближает текст к фантастикеDurix J-P. Mimesis, Genres, and Post-colonial Discourse: Deconstructing Magic Realism. P. 79. . И это магическое, по Фэрис, дополняет наше привычное переживание конкретной реальностиFaris W. B. Ordinary Enchantments: Magical Realism and the Remystification of Narrative. P. 64..
Литературоведы также подчёркивают, что рассказчик часто не объясняет проявление магического, хотя иногда могут его комментировать, тем самым подчеркивая странность происходящего. Ibid. P. 97. Оскар в «Жестяном барабане» Грасса, впервые разбив своим голосом стекло, больше сосредотачивается на деталях события чем на природе своей новой способности: важно то, как разлеталось стекло, его личные переживания, герой просто перечисляет большой ряда стеклянных предметов. Автор «Ста лет одиночества» и вовсе почти не комментирует магические события в Макондо. Такой тип повествования Фэрис называет детским, наивным, «так рассказчик воспринимает магическое так же, как ребёнок, то есть не подвергает сомнению их действительность Ibid. P. 94.. Одним из популярных нарративных приёмов в текстах магического реализма - повторение. Этот приём помогает дестабилизировать реальность, идентичность персонажей. Вайсгербер отмечает: «Эти зеркала в магическом реализме вовлекают читателя в свой изменчивый мир, создавая ощущение непроизвольного повторения, которое вызывает чувство сверхъестественного». Ibid. P. 127.
Дюри отмечает, что нередко в произведениях магического реализма присутствуют отсылки к другим текстам, в которых есть обращение к магическомуDurix J-P. Mimesis, Genres, and Post-colonial Discourse: Deconstructing Magic Realism. P.116.. Так, Рушди и Маркес отсылают к «Тысячи и одной ночи», канадский писатель Р. Кроетш обращается к рассказам По. Смешивание героев и эпох помогает создать сдвиг в хронотопе произведения. Кроме того, по мнению Харта, интертекстуальность в современной литературе становится особенностью постколониальных текстов, стремящихся к деколонизации, то есть к возвращению традицийHart S.M., Ouyang W-C. A Companion to Magical Realism. Woodbridge, 2005. P. 17..
Фэрис выделяет следующие особенности построения текста в модусе магического реализма:
1) магическое - неотъемлемый элемент в тексте
2) подробные описания в тексте детализируют реальный мир, делают его достоверным, подвластным законам физики
3) читатель может испытывать некоторое смятение в попытке соединить два противоположных объяснения события, например, из-за используемого автором приёма повторения, метаморфоз
4) писатель объединяет различные реальности, например через метафоры, автор прибегает к «буквализации метафор» Faris W.B. Ordinary Enchantments: Magical Realism and the Remystification of Narrative. P. 56. [literalization of metaphor]
5) магический реализм нарушает привычные представления о времени, пространстве, идентичности, например, через примитивное восприятие мира персонажами
Исследователи отмечают, что магический реализм - художественный метод, в основе которого включение элементов магического в реальную картину мира. Магический реализм может являться как литературным приёмом, переосмысляя наше представление о мире, расфокусируя его (и в этом смысле магический реализм - поиск нового средства в модернистской и постмодернистской поэтике), так и средством выражения политической мысли, политическим нарративом, выполняя деколонизирующую функцию. Древние мифы вплетаются в современность, открывая исторические раны, и помогая писателям искать собственную национальную идентичность. Именно поэтому он становится инструментом постколониальной литературы.
1.3 П.П. Бажов и уральская литература
В любой малой литературе, национальной или региональной, есть фигура отца-открывателя, трансформирующего фольклорную традицию в художественный текст. Такими, например, для литературы на идише стали М. Мойхер-Сфорим, Ш. Аш и Ш. Алейхем, для шведской литературы - С. Лагерлёф, для норвежской - Г. Ибсен, а для сербской - М. Павич.
Сложно недооценить значимость Павла Бажова для Урала. Если с Д. Мамина-Сибиряка уральская художественная литература начинается, то с Бажова она открывается широкому читателю. Не случайно А. Иванов назвал Бажова «Творцом уральской идентичности»Иванов А.В. Хребет России. СПб., 2012.. Интересно, что уже первая публикация будущего писателя («Д.Н. Мамин-сибиряк как писатель для детей») посвящена Мамину-Сибиряку. Проводя параллели с латиноамериканской литературой, в которой магический реализм стал своеобразным способом противопоставить латиноамериканскую реальность европейской, следует отметить, что Бажов осознанно собирал воедино уральский фольклор и популяризировал уральскую мифологию, используя не только свой писательский талант, но и организаторский.
Под руководством писателя в Свердловском университете начинает складываться исследовательская школа, изучающая уральских писателей. Бажов организует конференции со свободным входом, посвящённые творчеству Мамина-Сибиряка, настаивая, чтобы они были проведены на Урале, сам пишет о нём статьи и способствует популяризации и переводам его текстов. Кроме того, Бажов способствует созданию полного собрания сочинений, маминского словаря, установке памятника Мамину-Сибиряку и даже «усилению пропаганды» творчества писателя среди школьниковПриловская О.В. Вклад П. Бажова в изучение творчества Д.Н. Мамина-Сибиряка (1930-1940-е гг.) // Известия Уральского государственного университета. 2009. №4. С. 109..
Популяризируя творчество Мамина-Сибиряка, Бажов хотел сменить оптику с «идеолога либерального народничества» на «писателя-демократа…просветителя в духе Чернышевского и Добролюбова» Там же. С. 106.. Помимо литературного мастерства Мамина-Сибиряка писателя интересовали сведения об истории и экономики Урала, которые давали его тексты. Мамин-Сибиряк описал горный Екатеринбург как сердце металлургической промышленности России.
Хотя из-под журналистского пера Бажова уже выходило какое-то подобие местных легенд с введением мистических персонажей («Уральские были» 1924 г.), толчком к созданию полноценного сборника послужили внешние обстоятельства. В 1931 году уже сложившееся советское государство, почувствовав потребность в подкреплении идеологических основ народной традицией национальной мифологии, заявило о необходимости сбора и систематизации фольклора.
Интересно, что, если сначала писатель пытался доказать, что ещё в молодости собирал фольклор, то затем настаивал на том, что он непрофессиональный фольклорист (писатель не делал паспортов записанного) он специально искажает историю и создаёт свою мифологию Урала, хотя и опираясь на бытовавшие среди рабочих легенды и основные мотивы фольклора. Такая перемена художественной установки у Бажова была связана с необходимостью укрепить своё шаткое положение: писатель был исключен из партии в 1933 и 1937 гг. В «Уральские были» после редактуры были добавлены части, демонстрирующие борьбу уральских рабочих за свои интересы, кроме того, последующие досказовые тексты Бажова носили конъюнктурный характер и являлись заказом, созданием советскую интерпретацию истории Урала, хотя писатель сопротивлялся этому и называл свою прозу историческими очерками, а не документальными. «Малахитовая шкатулка» имела протестный, в каком-то смысле постколониальныйпотенциал, так как большая часть сборника была написана Бажовым в разгар Большого террора 1937 г., после второго исключения из партии и увольнения из Свердловского книжного издательства. М. Литовская отмечает: «Он стремится сделать общедоступной, т. е. авторитетной, свою интерпретацию доступного исторического материала, для чего необходимо было найти максимально яркую форму, способную организовывать исторический материал»Литовская М.А. «Фабульные крючки и петельки»: поэтика компромисса в творчестве П.П. Бажова. Известия Уральского федерального университета. 2014. №127(2). С. 8-17..
Эзопов язык, жанр сказки помогал многим советским писателям сказать то, что должно было быть скрытым. Назовём для примера «Легкие шаги», «Летящий почерк» В. Каверина, серию о Незнайке Н. Носова, «Дракон», «Тень», «Сказка о потерянном времени» Е. Шварца. Советский читатель пробирался сквозь смысловые лакуны и аллюзии и читал между строк. М. Липовецкий даже полагает, что сказы Бажова «служили скорее зеркальным отражением нынешней Советской культуры времен Большого террора, чем отражением древней культурной памяти»Lipovetsky M. Pavel Bazhov's Skazy: Discovering the Soviet Uncanny in Russian Children's Literature and Culture. New York, 2008. P. 280.. Кроме того, и Липовецкий, и Харст рассматривают творчество Бажова сквозь призму травмы советского человека, а травматический опыт истории является одним из ключевых мотивов магического реализма, который становится своеобразным writingcure, терапевтической попыткой преодоления травмы. Обращаясь к мистическому, подсознательному, писатель отражает эпоху сталинского террора, но одновременно он придерживается марксистской позиции и идеи о прекрасном будущем. Жанр сказа помогает писателю поместить своё видение истории за спину авторитетной позиции народа. Интересна параллель с романом «Сто лет одиночества», в котором тоже отсутствует какая-либо авторская рефлексия. Применительно к бажовским сказам Липовецкий использует термин А. Эткинда «магический историзм»Липовецкий М.Н. Зловещее в сказах Бажова / М.Н. Липовецкий // Quaestio Rossica. №2. 2014. С. 228.. Сказы Бажова помогают читателю преодолеть бессознательный коллективный страх перед новым индустриальным миром, несущим утрату локальной идентичности. Несмотря на то, что у Маркеса практически нет никаких реалий времени, а у Бажова присутствуют точные географические названия гор, посёлков, рудников, оба автора создают альтернативную реальность, а не искажают окружающий мир. В текстах Бажова это служит терапевтическим эффектом бегства в параллельный мир. Такой хронотоп противоречит жанру сказа, что позволяет нам смотреть на тексты писателя под оптикой магического реализма.
Написанные в руслесоцреализма, рассказы всё же демонстрируют два мира - реальный и магический. Но для героев Бажова, пересечение этих двух миров происходит практически незаметно. Р. Харст отмечает: «Они знают, что рядом с их собственным миром существует другой мир, и не удивляются, столкнувшись с ним».Hurst R. Digging deep: the enchanted underground in Pavel Bazhov's 1939 collection of magic tales, The Malachite Casket. Manchester, 2018. Всё магическое вылазит из-под земли, словно так и должно быть.