Г. Ребель выделяет в романе три типа сознанияРебель. Г. «Пермское колдовство», или роман о парме Алексея Иванова // Филолог. №2. 2003.:
1) местных нерусских жителей (мифологическое, мистическое, иррациональное)
2) русских (религиозное) и местных полуверов-словен (фольклорное)
3) московитов (рациональное, религиозное)
Иванов не идеализирует православную культуру, с которой русские пришли на Урал. И пермяки в отличие от Питирима с его миссионерством показаны как люди, способные вести диалог и понимать чужую культуру с разнообразной системой верований. Питирим же отдалился и от христианской веры, и от общечеловеческих представлений о добре и зле: «В бешенстве Питирим изрубил Христа-идола на щепки»Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 53.. Иона так же далек от христианства, как и Питирим, религиозный фанатизм затуманивает его сознание, он не понимает того, что проповедует, а становится больше похож на дьявола во плоти: он в исступлении сжигает берестяную книгу пермяков об их традициях и культуре, результат кропотливой работы пермского слепца-сказителя, который подарил книгу со словами: «Народы наши сошлись на одной земле и вот теперь меняются богами. Поменяемся же и мудростью, ибо жить нам вместе вечно» Там же. С. 102.. Шаман, приносящий щенков в жертву, наоборот, показан как человек, способный проявить сочувствие: «Михаил глядел и не видел в лице, в руках старика ни злости, ни жестокости, ни безумия исступлённой веры. На щеках шамана блестели слёзы. Ему и самому было жаль щенков» Там же. С. 89.. В то же время важно отметить и то, что христианские герои Иванова, будучи отрицательными персонажами, не оскорбляют христианский подвиг, сам Иванов подчёркивает важность идеи и несовершенство её исполнения: «Канонизируют не человека, канонизируют христианский подвиг...И никакого умаления подвига у меня в романе нет... На мой взгляд, это никакой не антихристианский роман, а наоборот - полностью христианский, потому что христианство в итоге и торжествует. А то, что там не выведено ни одного оптимального и идеального носителя этой идеи, - ну и что?» Нестеров В. «Вы с московской колокольни не можете понять» [интервью с Алексеем Ивановым] // Газета.ru. 13 сентября 2005 г. .
Н. Хрящева отмечает: «Время в романе-мифе оказывается проницаемым. Глубина истории окликает современность: образ пермского владыки поворачивается сегодняшней гранью - гранью карьериста-неудачника... Его [Ионы] образ восходит к вечному архетипу доносчика и предателя»Хрящева Н. П. Интерпретация стефаниевского мифа в романе А. Иванова «Сердце Пармы, или Чердынь -- княгиня гор» // Сюжетология и сюжетогеография. 2012. №2. С. 148.. Использование мифологического пласта для обозначения проблем современного мира свойственно магическому реализму. Завоевание уральской земли требует не только культурного и политического подчинения местных жителей, но и победы над природой Урала. Уже в сказах Бажова («Медной горы Хозяйка», «Две ящерки», «Про Великого Полоза», «Ключ земли») появляется мысль о том, что земля податлива тому, чьи намерения добры и праведны. В романе появляется мотив испытания природными силами, свойственный уральской литературе: князь Василий умирает во время похода за Сорни-Най, так как встретил лесного мужика Комполена; Вольга не поддаётся соблазну Тиче и передаёт сообщение о приближающемся нападении; Калина всю ночь держит крест на крыше часовни, пока буря не утихает; идолы мстят Ионе - герой умирает от того, что на него падает уничтоженный им идол.
Однако есть герои, которых Парма принимает. Придя на эту землю чужаком, Михаил становится частью Пармы. В глазах Михаила противопоставлена Москва и Парма: «Но Москва не пожелала заметить, что у него, у его людей, у их земли тоже есть душа. И потому, надменно торопясь, Москва попросту сожгла его город... А Чердынь была его душой. И теперь он уже не мог покориться. Он не желал покориться как князь, потому что его оскорбили как человека»Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 284-285.. В каноне магического реализма часто появляется герой, способный слышать голоса разных культур, как, например, Салем в «Детях полуночи» С. Рушди, у которого этот дар становится экстраординарнымMoretti F. Modern Epic: The World-system from Goethe to Garcнa Mбrquez.P. 234.. И Михаил в «Сердце пармы», и Осташа в «Золоте бунта» восприимчивы к местным культурам, поэтому они успешно в них существуют, их не отторгает Урал.
Также отличает пермяков от русских отношение к земле. Вся культура пермяков базируется на почитании и одушевлении земли (Поясовые горы, символизирующие образ великана Кама, богатырь Пеля, который лежит под Пелиным полем, Пянтег - кедровый дух Пармы): «Судьба - это весть земли...земля - это весть людей» Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 19.. А. Сазонова выделяет в романе два уровня: земное и подземное, связующим звеном между которым является природа Урала (березы, ели, муромский лес), животные (лебедь, сокол, ворон, филин), мифологические персонажи (богатырь Пеля, лесничий Комполен - лесничий), многочисленные идолы Иванова И.Н., Сазонова А.С. Геопоэтика романа Алексея Иванова «Сердце Пармы» // Исторические науки и археология. 2013. №3. С. 186.. Пермякам важно, чтобы боги чувствовали связь с землей, именно поэтому они не могут принять христианство: «А их бог даже рождён не их землёй...Что делать этому богу у нас среди снегов, пармы, холодных ветров?»Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 20..
Отражена в романе и особенность основного рода деятельности на Урале, где высшим мастерством считается работа с камнем и металлом: «Есть среди нас полезные, редкие люди - кто россыпи золотые знает, кто по самоцветам, кто по железу, кому о старых курганах известно, где клады лежат» Там же. С. 84..
Иванов вступает в диалог с историей не сколько ради погружения в события прошлого, сколько для контекстуализации настоящего. Писатель видит связь между событиями, связанными с внутренней колонизацией Иваном III Урала и современной Россией, поэтому он использует объясняющую силу прошлого. Данилкин отмечает: «”Сердце Пармы” - история про то, что настоящее пространство - не на Западе, а на Востоке; что там не пустота неназванная, а историческое, этнографическое и лингвистическое сырье для еще одной империи; напоенная кровью на три сажени вглубь земля, колонизированная не на картах, а по-настоящему» Данилкин Л. Диагностика Пармы // Афиша. 31 марта. 2003 г. . Постколониальная направленность романа отмечена и западными исследователями: «В романе показана альтернативная история регионального опыта во внутреннем пространстве России на расстоянии от дискредитированных крупных политических деятелей и сил российской истории».Russian Literature Since 1991 / ed. by Dobrenko E., Lipovetskiy M. P. 83. В этом отношении интересна мысль Иванова о превращении Руси в Россию, произошедшее благодаря колонизации Сибири, в которой Урал стал местом стыкаИванов А.В. Уральская матрица. Пермь, 2009. С. 252.. Так, Урал, в понимании писателя становится рождением современной России, хотя и остаётся самобытным и в некоторой степени изолированным, отдельным.
2.1.5 Идолы и магические персонажи в романе
Безусловно, главным идолом в романе является Золотая Баба, Сорни-Най, которая на последних страницах романа сливается с Тиче, являющейся проводником между двумя мирами. Разные герои романа подчеркивают её нечеловеческую природу: «Не человек она. Чертовка. Ламия. Нет счастья выше любви ламии, но любовь эта сжигает, не грея. Погубишь душу христианскую. А ее душа не богом вдохнута. Из земли она пришла, от дьявола, колдовством пермским выволочена…Это сама Сорни-Най в человечьем обличье»Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 91-92.. Она губит не только жизни героев, но и жизнь целого поселения - Усть-Выма, предсказывая эту гибель подобно Мелькиадесу в романе Маркеса «Сто лет одиночества»: «Тех уже убили, а в Чердыни всех завтра убьют» Там же. С. 455.. Вообще, мотив судьбы является сквозным в романе: кульминацией романа - последняя битва в Чердыни и исполнение пророчества о хумляльте Асыке, который на протяжении всего повествования должен был убить Михаила, чтобы умереть самому. Итоговая сцена романа складывает сюжет, как карточный домик, и в этом отношении действительно напоминает роман Маркеса.
Почти все герои чувствуют на себе необъяснимое воздействие Сорни-Най: Ухват («Вот ведь он сам - сидит тайком от всех, говорит с болванкой, как с живым человеком или с церковным образом, мечты ей свои поверяет» Там же. С. 36.), Иона («словно прячась от медленного и неотвратимого взгляда идола» Там же. С. 47.), Михаил («сидел бледный, с приоткрытым от испуга ртом» Там же. С. 47.), Ермолай («спиной почувствовал, какой нерусской, нечеловеческой жутью повеяло от истукана» Там же. С. 46.), Питирим («а с него хватит этих чудских напастей!» Там же. С. 55.), пам («”Отдай ему, чего он просит,” - вдруг сказал пам, который ничего не слышал» Там же. С. 77.), Калина («И тогда Калина понял, что это Ветлан несёт в Чердынь тамгу Сорни-Най, а все демоны Каменных гор идут вслед за ним» Там же С. 115.). Но встреча героев с магическим миром не вызывает ощущение присутствия фантастки, хотя местные системы верований нередко расшатывают христианские убеждения колонизаторов. Горски отмечает: «Дело не только в том, что некоторые персонажи Иванова замечают магию в своем окружении, но и в том, что само окружение заколдовано, производя имманентную неоспоримую магию»Russia's Regional Identities: The Power of Provinces / ed. by Clowes E.W., Erbsloh G. and Kokobobo A.P. 161.[«It is not simply that some of Ivanov's characters see magic in their surroundings, but that the environment itself is enchanted, producing an immanent and undeniable magic»].
Описания Тиче напоминают описания идола, либо же сливаются с ним: «с глазами ночной нечисти»Иванов А.В. Сердце пармы. М., 2018. С. 95., «она была языческой Богоматерью - нагой, отважной, сильной, как волчица» Там же. С. 99., «Да следы-то её в парме из человеческих стали...рысьи» Там же. С. 106. . На фоне «чёрных, нечеловечьих» глаз Тиче глаза епископа описаны как «пустые» Там же. С. 104.. Образ Айчель, возлюбленной Калины, тоже сопряжён с образом Сорни-Най: «лицо...дивно-прекрасное и смертельно-страшное, ярким и беспощадным взглядом похожее на лик Золотой Бабы» Там же. С. 49.. И именно Айчель превращает в ламиюТиче. Ламия напоминает бажовскую Хозяйку Медной Горы, которая, по мнению самого Иванова, выросла из вогульской Сорни-Най. Подчёркивается нечеловеческая природа ламии, её возможность перевоплощаться, нерусское происхождение героини, её глаза такие же тёмные, как и у Хозяйки. Но автор не сколько воссоздает образ Хозяйки, сколько выделяет некий уральский архетип. То же самое происходит и с другими «бажовскими» образами, появляющимися в романе: оленем с серебряными копытами, живущий под землёй дракон (Великий Полоз), ледяное пламя (Огневушка-Поскакушка). Иванов отсылает читателя не к сказам Бажова, а к древним мифам манси, тем самым активирует культурную память.
Помимо образа Сорни-Най в тексте появляются и другие мифологические сюжеты (легенда о Ветлане, Полюде и Вишере, легенда о богатыре Пеле) и образы, например, Прокудливая берёза, которую уничтожает Иона, тем самым давая понять, что пришла новая эпоха: «Ионе показалось, что мимо него пролетела и рухнула та языческая вселенная, которая час назад его отсюда вышвырнула» Там же. С. 248.. Магическое в этом случае становится амбивалентным. Читатель не понимает, действительно ли это происходит или Иона просто боится идолов: «И снова поднял взгляд на Прокудливую Берёзу, и в глаза ему, как скопище демонов, кинулись тысячи чужих глаз, когтей, рук, крыльев, рогов» Там же. С. 246.. Иона и в момент уничтожения идолов и берёзы описан как человек, разум которого помутился: «яростно закричал» Там же. С. 252., «расшвыривая пермяков...с невесть откуда взявшейся силой» Там же. С. 253..
Интересна разница в подходе писателя к фольклору в «Сердце пармы» и в «Золоте бунта»: если в «Сердце пармы» Иванов в большей степени использует реальные существующие мифы и легенды, о которых сказано выше, то в «Золоте бунта» писателю уже приходится выдумывать многие сплавщицкие предания «в формате реалистического допущения»Иванов А.В. Золото бунта // Текст и традиция. СПб, 2019. №7. («еленкины песни», «бесы на потесях», «сплавщицкая тайна», «оборотная Чусовая»), сочинять историю Урала (сбросивший в реку идолов Ермак, собиравший души погибших сплащиков святой Трифон Вятский)Там же.. Писатель говорит о выдуманном в «Золоте бунта»: «Я придумал мифы, базовые для индустриальной этики сплава…А что поделать? Если Атлантиду нельзя найти, то надо её придумать. Мы живём в культуре постмодерна. Бажову было нельзя, а мне уже можно. Но по тем технологиям, которые были открыты Бажовым» Там же. . Разница обусловлена эпохами, в которых происходит действие. В «Сердце пармы» хтоническое и монструозное ещё связано с землёй, на которую только пришли русские колонизаторы, Иванов показывает необузданную «дикость» Урала, неподвластную пришельцам. Пермский край, начиная со Средних веков - далекая языческая земля, «мифическая снежная Биармия»Абашев В.В. Русская литература Урала. Проблема гопоэтики. Пермь, 2012. С. 75.. В «Золоте бунта» уже смешиваются выходящие из-под земли вогульские духи и сплавщицкие легенды, что знаменует процесс успешно запущенной колонизации и модернизации, повлекших за собой травматический опыт Урала.
Также важен образ Калины, который, как и Михаил, проходит испытание уральской землёй: несколько раз герой остаётся живым на пороге смерти - и когда он стоял с крестом на горе, и когда ему словно «отрубили голову». Он христианин, но с уважением относится к местной культуре: «И ты не хмыкай: это ведь страшное, жестокое проклятье - на судьбу-то. Огни могли и убить тебя, и в жертву отдать, да им тоже хлеб нужен. А надругательства над Пелиным полем они простить не хотели. Вот и отомстили» Там же. С. 373.. Калина, как и Асыка - хумляльт, колдун, который не может умереть, пока не выполнит своей миссии. В отличие от Матвея он называет ведьму Соло так, как она сама его попросила - «эква», то есть снова проявил уважение к ней и её культуре. Именно поэтому Матвей не проходит испытание, и его возлюбленная погибает. С одной стороны, Калина приверженец рационального мировоззрения, с другой стороны он испытывает влияние культуры пермяков и относится к ней без свойственной многим персонажам иронии и ненависти.
Таким образом, Иванов в своём романе сталкивает разные типы сознания: мифологическое, фольклорное, религиозное, атеистическое, рациональное. Они вступают в сложные отношения непонимания. Писатель подробно реконструирует мифологию пермяков, используя слова из их языка. Иванов стилизует речь персонажей, тем самым он погружает читателя в XV век, заставляет заново пережить открытие Урала и увидеть окружающее его пространство в другом свете, по сути, автор моделирует идентичность Урала, продолжает начатое Бажовым дело. Представленная в романе мифология пермяков основана на почитании земли и пространства: все описания пространства оживают в тексте, судьба героев становится неразрывно связана с местностью. Обращаясь к тому моменту русской истории, когда Москва осваивала и колонизировала новые территории, писатель воскрешает культуру пермяков, которую стремились подавить московиты. Реконструируя воображаемое прошлое Урала, Иванов показывает неприглядные стороны политики Московского княжества. Однако важно отметить, что хотя христианские герои показаны с отрицательной стороны, роман критикует политическую модель московитов, а не религиозную: христианские герои не оскорбляют христианский подвиг.
Многими исследователями и критиками подчеркнуто современное звучание романа: писатель обращается к истории, чтобы концептуализировать современность, противопоставить центр и периферию, что свойственно магическому реализму, как модусу, популярномув постколониальной литературе. В обоих мирах не действуют привычные этим мирам стереотипы поведения. Мифология в романе отражена на разных уровнях: персонажи, предметы, идолы, природа, животные, описания которых построены очень живо и «телесно». Кроме того, в тексте время представлено в искажённом виде, прошлое присутствует в настоящем, некоторые персонажи живут дольше обычного, с этим связан мотивы судьбы, проклятия и возмездия нередко появляющийся в магическом реализме. С образом Тиче связан ещё один важный для магического реализма мотив - мотив запретной любви. Автор также прибегает к буквализации, чтобы отразить фольклорное и мифологическое мышление. Важно, что отправной точкой для объяснения даже не магических событий в романе становится именно мифологической мышление, несмотря на реальную историческую основу текста. Иванову важно передать средневековый взгляд на Урал, то есть показать привычную нам «расколдованную» реальность в новом свете. В «Сердце Пармы» появляется система оппозиций центр-периферия, своё-чужое. Эти оппозиции порой кажутся размыты именно из-за смещения правил каждого из миров. Система ценностей персонажей различна, они по-разному трактуют своё поведение в зависимости от присущего им типа сознания, тем самым заставляя читателя сомневаться в правильности каждого из них.