Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

ватно отреагировать на создание Советским Союзом своей «внешней империи» против воли «плененных народов» Восточной Европы. Однако конфронтация между добром и злом продолжилась и в послевоенный период в виде «холодной войны», которая велась на протяжении нескольких десятилетий между демократическими странами Запада, с одной стороны, и коммунистическим Советским Союзом («империей зла») и его сателлитами – с другой. «Освобождение Восточной Европы» и распад Советского Союза символизируют окончательное торжество добра (в смысле свободы и демократии) над злом (тиранией и тоталитаризмом). Основной вывод, вытекающий из нового исторического нарратива, выглядит следующим образом: Запад внес огромный вклад в дело освобождения человечества от «чумы ХХ века» – тоталитаризма в обоих его обличиях – нацизма и сталинизма. Самой же постсоветской России, по примеру побежденной послевоенной Германии, все еще предстоит пройти через болезненный процесс покаяния и искупления вины за содеянные преступления, а также провести полную десталинизацию.

Нетрудно заметить, что историографические дебаты о «правильной» интерпретации событий прошлого являются, по сути, борьбой за (символическую) власть. Дело заключается в том, что до тех пор, пока предшествующий исторический консенсус сохранялся в своем неизменном виде, победа России над нацизмом была мощным средством легитимации ее статуса великой европейской державы и сферы ее влияния в восточной части континента. Новые исторические споры вокруг характера «освобождения» Восточной Европы Советским Союзом и «равной преступности Сталина и Гитлера» неизбежно подрывают статус России как «освободителя Европы» и подвергают эрозии тот символический капитал, на который она могла бы опереться в своих претензиях на «европейскость». По существу, мы являемся свидетелями «столкновения» двух очень разных интерпретаций «освобождения». В современной Европе (а также и в Соединенных Штатах) освобождение Европы во Второй мировой войне неразрывно связано с идеей демократии, воплощением которой явилось восстановление демократического порядка в той части Европы, которая была очищена от «коричневой чумы» войсками западных союзников. Такая интерпретация предполагает, что действия Советского Союза в восточной части Европы можно назвать чем угодно, но только не «освобождением».

106

То, что на самом деле происходило «в реальной жизни», конечно же, весьма существенно отличалось как от описания исторических событий, предлагаемого традиционной концепцией «тоталитаризма», так и от трактовки прошлого в рамках жесткой дихотомии «западного освобождения» и «советского угнетения», активно продвигаемой многими западными политиками и идеологами. Сравнение Гитлера со Сталиным – тема, которая занимала аналитиков уже с начала 1930-х годов. Однако концепция «тоталитаризма», как справедливо отмечают ее современные критики, в основном «фокусируется на сходстве, нежели различиях (между двумя диктатурами) и … содержит намного больше описаний, чем объяснений» [Benn, 2006, р. 189; см. также: Geyer, Fitzpatrick, 2009; Overy, 2004; Bullock, 1993]. Как показали недавние истори-

ческие исследования, «в то время, как оба режима в основе своей часто имели схожие структуры власти и методы контроля, они тем не менее были продуктами совершенно разных социальных сил, идей и стремлений» [Benn, 2006, р. 191]. Более того, некоторые исследователи считают, что тезис о равной преступности нацистской Германии и Советского Союза и о «двойном геноциде» (именно этот аргумент является центральным в недавней работе Тимоти Снайдера «Земли, залитые кровью» [Snyder, 2010], получившей крайне хвалебные отзывы) – затуманивает тот не подлежащий сомнению факт, что в конечном счете именно нацистская Германия, а не Советский Союз, несет ответственность за развязывание Второй мировой войны и последующую кровавую бойню. Критики также утверждают, что Снайдер и другие ученые, разделяющие его точку зрения, невольно помогают крайне правым политикам из стран Балтийского региона (а также некоторых других новых восточноевропейских членов ЕС) проводить свою «историческую политику», подогреваемую антирусскими настроениями и желанием оправдать нацистских коллаборационистов и участников Холокоста в своих странах [Zuroff, 2010; Katz, 2010]. Немецкий историк Йилге [Їльге, 2006] особенно выделяет стремление интеллектуалов из Восточной Европы конструировать так называемые «национальные Холокосты», что, таким образом, дает им возможность придать своему народу статус жертвы и соответствующее этому статусу сознание морального превосходства. «С позиции этого морального превосходства, преступления своего собственного народа оправдываются как защитные действия», – пишет Йилге в статье с выразительным названием «Соревнование жертв» (эту фразу он позаимствовал у бывшего министра ино-

107

странных дел Польши Владислава Бартошевского). «В этом смысле, – продолжает Йилге, – национальные стереотипы служат для того, чтобы дистанцировать “свою собственную” национальную историю от “ложной” советской истории и таким образом “очистить” “свой собственный” народ от всего того, что является советским» [Їльге, 2006]. Примечательно, что даже ведущий историк Стэнфордского университета Норманн Наймарк, который в своей последней книге старается убедить читателя в том, что Сталин был серийным убийцей и чрезвычайно жестоким диктатором наихудшего свойства, тем не менее признает ошибочность тезиса о равной преступности Сталина и Гитлера. Да, по мнению Наймарка, «пунктов, по которым можно сравнивать и находить общие параллели между Сталиным и Гитлером, нацизмом и сталинизмом, слишком много, чтобы их игнорировать». Тем не менее он отмечает, что между нацистской Германией и сталинским СССР есть существенные различия и что Холокост, по большому счету, был «хуже», чем преступления, совершенные Сталиным [Naimark, 2010; см. также рецензию на книгу Наймарка: Hockenos, 2011].

Не так просто обстоят дела и с вопросом о «советской оккупации Восточной Европы». Нет сомнений в том, что главный виновник тут – Сталин. Но и западные державы не безупречны. В Восточной Европе на протяжении полувека «Ялта» была мрачным символом предательства западных союзников, которых воспринимали как пособников сталинской экспансии и, по выражению Милана Кундеры, последующей «трагедии Центральной Европы».

Одной из центральных тем мнемополитического дискурса в Польше и государствах Прибалтики является критика союзников, согласившихся с требованиями сталинского Советского Союза в Ялте, и признание моральной ответственности Запада за создание железного занавеса, за которым Восточная Европа прозябала на протяжении всей «холодной войны» [Mälksoo, 2009, р. 662].

У восточных европейцев и вправду есть достаточно оснований для претензий. В конце концов, Джон Кеннет Гэлбрейт, высокопоставленный чиновник Управления ценами США, который в свое время, похоже, был склонен видеть в Советском Союзе некий увлекательный социальный эксперимент, предлагал «позволить России поглотить Польшу, Балканы и всю Восточную Европу с тем, чтобы распространять [в этих регионах] преимущества коммунизма». В свою очередь, Джордж Кеннан, будучи советником американского посольства в Москве, в частной беседе советовал

108

Чарльзу Болену, переводчику Рузвельта и советнику по вопросам Советского Союза в Ялте, «открыто поделить Европу на сферы влияния – мы не вмешиваемся в дела русской сферы, а русские в дела нашей». В конечном счете именно принципы так называемой Realpolitik, а не возвышенные идеалы свободы, определяли контуры послевоенной Европы [цит. по: Hamby, 2010; см. также: Harbutt, 2010; Plokhy, 2010].

Некоторые ученые из Восточной Европы с готовностью соглашаются с тем, что их политики активно эксплуатировали западноевропейское чувство вины, чтобы сделать свои страны полноправными членами евро-атлантических институтов. В результате, утверждают они, несмотря на всевозможные контраргументы, двойное расширение ЕС и НАТО на Восток «было идеологически оформлено как полная ликвидация исторической несправедливости по отношению к восточноевропейским государствам»

[Mälksoo, 2009, p. 662].

Получив, таким образом, некоторое удовлетворение от вчерашних западных сторонников ненавистной «Ялтинской системы», активисты «исторической политики» из бывших коммунистических стран обратили свой взгляд на Восток [Fofanova, Morozov, 2009]. Они стремятся заставить постсоветскую Россию признать свое «темное прошлое» и принести извинения за преступления советского тоталитарного режима. В 2009 г. усилиями законодателей из Восточной Европы были приняты два международных документа, содержание которых не могло не вызвать резкого неудовольствия Москвы. Речь идет о резолюции Европарламента «О европейском сознании и тоталитаризме» и резолюции Парламентской ассамблеи Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе под названием «Объединение разделенной Европы: укрепление прав человека и гражданских свобод в регионе ответственности ОБСЕ в XXI веке». Обе резолюции заклеймили нацизм и сталинизм, обвинив оба тоталитарных режима, в равной степени несущих ответственность за развязывание Второй мировой войны, в преступлениях против человечности. В резолюциях содержался безоговорочный призыв к международному осуждению европейского тоталитаризма. Реакция Москвы была недвусмысленно негативной. Российские законодатели, крайне возмущенные тем, что сталинизм и нацизм были поставлены на одну доску, назвали резолюцию ОБСЕ «оскорбительным антироссийским выпадом» и «насилием над историей» [Таратута, Водо, 2009]. Не случайно в мае 2009 г. президент России Дмитрий Медведев

109

заявил о создании новой президентской комиссии, в задачи которой входят «обобщение и анализ информации о фальсификации исторических фактов и событий, направленной на умаление международного престижа Российской Федерации» [О Комиссии… 2009].

Раздраженная реакция России явилась наглядным проявлением крайнего дискомфорта российских элит в связи с оказываемым на них давлением. Неудовольствие Москвы также свидетельствует о том, что российская политическая элита прекрасно понимает значимость связи между историей и внешней политикой. Руководство страны рассматривает память и историю как важное идеологическое и политическое поле битвы: критики России, как иностранные, так и внутренние, стараются интерпретировать прошлые события таким образом, чтобы нанести ущерб интересам России, и поэтому необходимо как можно быстрее решительно покончить с подобного рода враждебными действиями. Некоторые ключевые элементы исторической политики уже реализованы в России: была издана серия учебников по истории с явно выраженным односторонним государственническим толкованием истории России ХХ в.; эти учебники получили финансовую поддержку и идеологическое одобрение российских верхов [более подробный анализ нарративов в учебниках по российской истории см.: Benn, 2010; Benn, 2008; Kaplan, 2009; Шульга, 2009; Sherlock, 2007; Фе-

ретти, 2004; Берелович, 2002]; были сделаны попытки установить «режим истины», используя органы законодательной власти1; были созданы бюрократические организации в целях борьбы против «фальсификации истории» [обсуждение проблемы исторической политики в России и в некоторых бывших коммунистических странах см.: Миллер, 2009; Миллер, 2008; Шерлок, 2012; Sherlock, 2011; Логвинов, 2009; History writing, 2010; Трудное наследие прошлого, 2009; Историческая политика, 2009; Writing national histories, 2009].

Официальная позиция Кремля в сжатом виде была сформулирована Владимиром Путиным на встрече с участниками Всероссийской конференции преподавателей гуманитарных и общественных наук 21 июня 2007 г. Содержание путинского выступления можно свести к двум основным пунктам: 1. «События прошлого должны быть представлены так, чтобы они питали национальную

1 Всесторонний анализ попыток принять «мемориальный закон» в России

[см.: Копосов, 2011].

110