ные черты. Однако остальная часть его программы очевидно противоречива: Россия, утверждает Косачёв, является правопреемницей СССР, но не несет ответственности – ни политической, ни моральной, ни финансовой или какой-либо иной – за любые преступные действия, совершенные советским режимом.
Но так ли это? Некоторые ведущие ученые (в частности, Андрей Зубов и Сергей Кортунов) уже давно указывали на то, что суть вопроса как раз и заключается в правовой преемственности, и это именно тот ключевой аспект, который отличает Россию от других государств Восточной Европы [Зубов, 2009; Кортунов, 2009, с. 284–312]. В 1991 г. Россия приняла решение стать правопреемницей СССР, тогда как все бывшие коммунистические страны Восточной Европы (включая некоторые бывшие советские республики) сделали выбор в пользу восстановления исторической преемственности с государственностью, предшествовавшей коммунистическому периоду их истории [Matz, 2001]. Таким образом, если современная Россия является прямой преемницей Советского государства, что с готовностью признают все руководящие органы России, она несет полную ответственность за действия и преступления, совершенные советским режимом как против собственного народа, так и против граждан иностранных государств на протяжении всей истории существования этого режима. Нежелание признать историческую ответственность, о чем недвусмысленно говорит предложение Косачёва, будет только усиливать подозрения соседей России относительно истинных намерений Москвы. Неизбежный результат российской позиции – продолжение «войн памяти» в Европе.
В 1991 г. Россия тоже стояла перед альтернативой: восстановить правовую преемственность с дореволюционной Россией, существовавшей до 1917 г., или стать правопреемницей СССР. Повидимому, Борис Ельцин понимал разницу между этими двумя возможностями и последствиями выбора любой из них. В своих воспоминаниях, объясняя причины, которые заставили российское руководство сделать свой тогдашний выбор, он размышляет о том, что могло бы произойти, если бы Российская Федерация решила бы стать преемником дореволюционной России. Ельцин полагал, что Россия стала бы совсем другой страной, живущей по совсем другим законам – законам, признающим приоритет личности над государством. В самом же конце своих «контрфактических» размышлений первый президент России многозначительно добавил: «Иначе бы относился к нам и окружающий мир» [Ельцин, 2000, с. 196–197].
116
Сейчас ряд либерально мыслящих политических аналитиков и комментаторов говорят о том, что руководство страны должно пересмотреть вопрос российской идентичности и наконец-то решить эту проблему «окончательно и бесповоротно». По их мнению, единственным способом решения этого вопроса является бескомпромиссный разрыв со всеми аспектами, связанными с советской идентичностью, и восстановление историко-правовой преемственности с «исторической Россией», т.е. Российским государством, которое пало в результате большевистского переворота в 1917 г. Сегодняшняя Российская Федерация – фактически единственная из всех бывших советских республик, не заявившая о своем официальном выходе из СССР (хотя Россия и провозгласила свою «независимость»), – является правопреемником Советского Союза, констатируют либералы, а значит, и наследником в большей степени советского, нежели «исторически российского» наследия [Зубов, 2010].
Краткий обзор нравственно-политических устоев страны, ее правового режима, отношений собственности и символической сферы с очевидностью подтверждает этот тезис. Несмотря на высказываемую российским руководством от случая к случаю критику порядков тоталитарного прошлого и сталинских преступлений, коммунистический период в истории России, длившийся на протяжении 70 с лишним лет, и советский политический режим никогда не подвергались всесторонней нравственной и исторической оценке. Преступления режима не были осуждены, и национальный акт покаяния по существу так и не состоялся. В этом смысле процесс нравственного возрождения нации еще не начался. В правовом смысле Российская Федерация сегодня является прямым наследником советского режима. В то время как большевистский декрет от 22 ноября 1917 г., отменивший абсолютно все законы Российской империи, является до сегодняшнего дня действующим правовым актом, ни один из законов России, действовавших до прихода к власти большевиков, не будет сегодня приниматься во внимание ни в одном суде страны. В основе экономических отношений в современной России лежит признание законности советской «общенародной» собственности, которая впоследствии была «приватизирована» таким образом, как будто она на самом деле была «ничьей». Подобного рода «приватизация», игнорирующая право собственности предыдущих владельцев и подтверждающая таким образом незаконную советскую «экспроприацию» и «национализацию» после прихода к власти большевиков в 1917 г., фактически
117
породила ту атмосферу беззакония и неуверенности, которая царит в сегодняшней России, – в особенности в сфере отношений собственности. И, наконец, символическая сфера Российской Федерации представляет собой постмодернистский коллаж образов и символов, взятых из различных эпох истории России, которые сосуществуют в некоем курьезном эклектичном симбиозе. Подобная искусственная «гармония» не может не вызывать удивления, принимая во внимание факт отсутствия политического континуитета в новейшей истории России. Но даже и в этой сфере, похоже, преобладают советские элементы, что можно объяснить самим происхождением нынешних правящих российских элит, для которых, как удачно подмечено в одном высказывании, «все советское – органически родное, а дореволюционное – полуфольклорный декор» [Кортунов, 2009, с. 303].
Здесь будет нелишним отметить, что сходных взглядов на природу идентичности постсоветской России придерживался Александр Яковлев, один из ведущих «архитекторов» горбачёвской перестройки. Незадолго до своей смерти в 2005 г. он дал обширное интервью главному редактору издательства Йельского университета и основателю серии публикаций «Анналы коммунизма» Джонатану Бренту. «Во время беседы, – пишет Брент в своей недавно вышедшнй книге «Внутри сталинских архивов», – Яковлев постоянно возвращался к тому факту, что Россия никогда не была полностью десоветизирована (курсив мой. – И.Т.). В ней не был проведен Нюрнбергский процесс, никто не был призван к ответу, не было общественного примирения между жертвами и палачами, не было возвращения собственности или соответствующей компенсации миллионам тех людей, чьи жизни были полностью исковерканы или разрушены сталинской “утопией”. Вместо этого страна погрузилась… в безразличие и забытье, плохо представляя себе, нужна ли ей свобода или нет, едва ли вообще вспоминая о том, что такое свобода» [Brent, 2008, p. 252].
Присутствие элементов советского прошлого в идентичности современной России влечет за собой важные последствия для международной политики. Сергей Кортунов, в частности, справедливо утверждал, что до тех пор, пока Россия не подвергнет свою нынешнюю идентичность существенной трансформации и не превратится в подлинно республиканское, демократическое и динамично развивающееся общество, отношения Москвы с ведущими западными партнерами будут страдать от недоверия, взаимного непонимания и подозрительности. «Страны Запада, к союзу с ко-
118
торыми стремится Россия, не примут ее в свои ряды как равную себе по духу и принципам, а будут заключать с ней лишь временные и конъюнктурные соглашения, как в годы Второй мировой войны, продолжая испытывать к ней недоверие, поскольку она не демонстрирует решительного разрыва с ее тоталитарным прошлым и не может определиться в разумных границах и национальных интересах» [Кортунов, 2009, с. 306].
Заключение
Совершенно очевидно, что политическая линия, основанная на рекомендациях российских либерально настроенных мыслителей, неизбежно приведет к всеохватывающему серьезному процессу «расчета с прошлым» – то, что немцы называют Vergangenheitsbewaltigung. Но это как раз то, чего российские власти хотели бы избежать – в немалой степени потому, что, как уже говорилось, нынешнее кремлевское руководство систематически отказывается внятно определять собственную идеологическую позицию. Некоторые круги российской элиты позиционируют себя в качестве сторонников консервативных идей – однако консерватизм предполагает уважение к общественным институтам. Другие называют себя поборниками политической системы, во главе которой стоит мудрый и сильный «национальный лидер», – но идеология харизматического лидера требует наличия «большой идеи». Проблема, однако, состоит в том, что в постсоветской России нет ни первого, ни второго: она не является страной, где в большой чести политические институты и ее нынешнее руководство вряд ли вдохновляются возвышенными идеалами.
Как проницательно отмечают некоторые аналитики [Prozorov, 2009; Reshetnikov, 2011], путинский режим абсолютно бес-
цветен, т.е. у него отсутствует какое-либо идеологическое содержание. В своей внутренней и внешней политике он прибегает к тому, что сами власти называют прагматичным образом действий. Для этого режима характерно крайнее нежелание вступать в любые содержательные идеологические дебаты. Это в полной мере относится и к российскому подходу к вопросам «исторической политики». Внутри страны правящие элиты в основном заняты укреплением легитимности своего режима. С этой целью они будут настойчиво продолжать защищать «священную память победы» в Великой Отечественной войне, в особенности акцентируя те моменты военной истории, которые, с их точки зрения, могли бы
119
помочь им увековечить собственную власть. Речь идет о пропаганде «единения» правителей и подчиненных, превознесении «интересов государственной безопасности» в ущерб индивидуальным правам и противопоставлении преимуществ «железной руки» и «порядка» слабости и мягкотелости либерализма. Другие же, более темные моменты истории Советского Союза лучше, по мнению власть предержащих, оставить в покое.
Точно так же в сфере международных отношений основной заботой российского руководства является укрепление образа страны как великой державы. Преследуя эту цель, Москва стремится выдвигать на первый план те исторические факты, которые поддерживают этот образ, одновременно подвергая критике интерпретации, способные его подорвать. При этом все это делается с характерными для Кремля уклончивостью и «гибкостью». В тех случаях, когда это соответствует его интересам, российское руководство официально признает, что расстрел пленных польских офицеров в Катыни был напрямую санкционирован Сталиным; оно разрешило показ польского фильма «Катынь» по российскому телевидению и даже наградило знаменитого польского режиссера фильма Анджея Вайду орденом Дружбы народов [Яжборовская, 2011]. Российские власти принесли извинения венграм за события 1956 г. и чехам за 1968 год. Но все эти шаги отнюдь не означают, что Россия готова признать факт советской оккупации Восточной Европы. Поведение России некоторые комментаторы удачно характеризуют как упорное стремление придерживаться линии «благовидного отрицания на всех фронтах». Принося извинения восточным европейцам за отдельные преступления, Москва не извиняется за оккупацию. А защищая памятники павшим советским воинам в странах Прибалтики, она открыто не защищает действия советских властей накануне и после войны [Greene, Lipman, Ryabov, 2010, p. 6]. Отношение к прошлому не становится более определенным – напротив, чем дальше, тем больше сгущается «туман неопределенности».
Литература
Берелович В. Современные российские учебники истории: многоликая истина или очередная национальная идея? // Неприкосновенный запас. – М., 2002. –
№ 4. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nz/2002/4/brel.html (Дата посещения: 07.10.2002.)
120