переменными, а являются производными от более «жестких» переменных социальных структур. Однако «сильная программа» (strong program) исследований культурных феноменов, выявляющая многоаспектность их воздействия на формирование социальной жизни, должна опираться на когнитивный анализ символических структур сетей смыслов. Именно этим она должна отличаться от «слабых программ», в рамках которых ценности, нормы, идеологии описываются в качестве производных от институционального строя или культурных форм «радикальной рефлексивности акторов» [Alexander, 2003, p. 11–26; Alexander, 2008, p. 157–168].
Акценты, расставленные Дж. Александером и сторонниками «новых мобильных социологий» по поводу теоретических возможностей современной социологии культуры, представляются весьма актуальными для исследований структур социальной памяти. С этих позиций существующие программы исследований коммуникативной природы исторической и культурной памяти следует признать «слабыми» и редукционистскими. Развитие теории социальной памяти в русле «сильной программы» предполагает смену приоритетов в исследовательских стратегиях: переход от поиска объективных или субъективных оснований культурноисторического процесса и описания идентичностей к пониманию их коммуникативной, символической природы.
В трактовке специфики методологии «коммуникативных» стратегий исследования социальной памяти автор руководствуется интеллектуальными интенциями, представленными в концептуальных разработках Т. Парсонса, Ю. Хабермаса, Э. Гидденса, П. Бурдье, при приоритете понятийного инструментария Н. Лумана (изотечественных авторов – А.Ф. Филиппова) [cм.: Луман, 2007; Филиппов, 2008].
«Коммуникация» рассматривается автором как взаимосвязь трех процессов – «информации», «сообщения» и «понимания», результатом которой оказываются «коммуникативные события». «Социальные события» рассматриваются как локализация (смысловое структурирование и символизация) смысла в предметном, пространственном и временном измерении, осуществляемая акторами и наблюдателями. При этом центральным звеном коммуникативного подхода, позволяющего проследить оформление / разрушение социальных идентичностей, является исследование процесса «понимания» – то есть того, как происходит структурирование смысла (конституирование его временных, предметных и социальных «рамок», его «горизонтов»). Наблюдение социальных феноменов в таком методологическом фокусе позволяет интерпре-
156
тировать эволюцию общества как процесс «конституирования смысла» (Н. Луман). При этом под «конституированием» понимается не «установление», «создание» чего-то, а наличие семантических возможностей, символических структур повышения или снижения уровня коммуникативной сложности.
Для эволюции социальных систем, как полагает Н. Луман, принципиальное значение имеет «баланс» в восприятии участниками социальных интеракций «постоянства и изменений». При отсутствии подобного баланса неизбежены конфликт интерпретаций и редукция социальных коммуникаций, социальной организации общества. В основе подобной «синхронизации» восприятий социальных акторов лежит семантическая процедура типизации повторяющихся событий, «исчисления времени», которое зависит «от более или менее типизированных, повторяющихся событий их системной истории». Поэтому, когда социологическая теория имеет дело с проблемой смысла, темпоральность становится конституирующим измерением ее предмета. «Системная история, совместно переживаемая и вспоминаемая, – важная предпосылка взаимопонимания, и ее невозможно заменить объективно фиксированной мировой историей». Когда история приобретает значимость, она становится и более условной – одновременно памятью и забвением [см.: Луман, 2004, с. 121, 199].
Если исходить из методологической установки на создание «сильной программы» исследования социальной памяти (символического структурирования сетей смысла), то ее можно представить как комплекс специфических коммуникативных структур «синхронизации» социальных ожиданий, которые посредством символических практик легитимации социального порядка обеспечивают процесс социального конституирования и поддержания коллективных идентичностей. Исследование социальной памяти как символического структурирования «социальных ожиданий» в методологическом плане связано с адаптацией понятийного инструментария феноменологии и социальной психологии к предметной области теоретической социологии. В современной социологии культурных коммуникаций подобная методологическая установка существенно переосмысляется и получает новый теоретической импульс. Наиболее обоснованно, как полагает автор, эта теоретическая посылка присутствует в работах Н. Лумана. Как замечает немецкий социолог, именно от специфики структурных образцов смыслового фокусирования социальных ожиданий зависят в конечном счете особенности социальных коммуникаций.
157
Структурированные социальные ожидания («смысловые ожидания коммуникации») – это своего рода социальные гены эволюции общества, которые могут принимать форму того или иного слова или вербального выражения со всем множеством его «отнесений». В связи с чем концепт культуры, как семантической продукт Модерна, можно рассматривать как «символический контейнер» социальной идентификации в современном обществе и специфическую социальную память для структурирования динамичной консолидации общества в условиях роста социальной значимости мотивации «права индивидов на самореализацию и социальные инновации». Подобная историческая форма социальной памяти отличается от более ранних эволюционных способов структурирования социального опыта (мифических или теологических конфигураций структур ожиданий). Процессы глобализации актуализируют конфликт структур ожиданий, характерных для культурной памяти, с более традиционными и зарождающимися структурами памяти сетевого общества.
Динамику структур культурной памяти и, прежде всего, ее «темпоральных рамок» можно рассматривать в качестве мобильной социальной памяти – соединения идентичностей прошлого с идентичностями настоящего для предвосхищения будущих коммуникаций. Семантические структуры «культурной» памяти, исторической формы социальной памяти («социальные ожидания из настоящего»), являются катализаторами коммуникативного процесса в современном обществе [Луман, 2005, c. 195–209]. При этом структуры «ожиданий» не следует понимать субъективистски и привязывать к конкретному носителю, так как они являются способом «редукции комплексности» социальных коммуникаций и могут проявляться в различных символических формах и на различных уровнях социальных коммуникаций. Как отметил А.Ф. Филиппов, благодаря подобным структурам социальная система может не вырабатывать решения по поводу каждой ситуации отдельно, а обретает возможность совершать ожидаемые действия. Ее эволюция или инволюция зависит от коммуникативных возможностей и уровней «репертуара» подобных структур [см.: Филиппов, 2003, c. 54]. Последние синхронизируют смысл во временном, предметном и социальном горизонте, придавая ему характер типизированных событий. Отнесение многообразия ожиданий социальных акторов к темпорально и пространственно типизированному ряду символически оформленных событий является условием относительно независимого от конкретных ситуаций
158
использования смысловых содержаний индивидуумами и предпосылкой дальнейших коммуникаций. Смена структур ожиданий – всегда смена символических форм фиксации опыта и социальных идентичностей.
Тем самым трактовка роли социальной памяти в жизни социума в «культурсоциологической» интерпретации существенно усложняется. Значение и эффективность социальной памяти в этом случае проявляются не только в сохранении прошлых идентичностей или институциональной устойчивости. Они предстают, прежде всего, в виде структуры знаний, воплощающих опыт существования в прошлом для их использования в настоящем и будущем. Подобного рода «заведомо известные «предположения» о реальности, которые не нужно специально вводить в коммуникацию и обосновывать в ней» (Н. Луман), обеспечивают устойчивость обобщений при мотивации поведения в настоящем. Постижение нового через реактуализацию «прошлого» и возможного будущего структурирует ожидания в предметном и социальном горизонте настоящего. Соответственно, «структуры ожидания» перестают быть «фактором» устойчивости коммуникативной системы, а выступают фактором ее самовоспроизводства и обновления, задавая акторам систему координат восприятия окружающего мира.
Функционирование семантических структур ожиданий можно, в частности, представить посредством описания символических объектов социальных идентификаций, в которых презентируются «предположения», «смысловые комплексы» социальной памяти и выявляются их символические схемы и коды. Именно в этой области за последние десятилетия в рамках «исследований памяти» накоплен богатый эмпирический материал. Однако при этом часто остается за рамками или редуцируется проблема специфики морфологии темпоральных измерений и ее влияния на настоящее и будущее.
Подобное понимание смысла процесса «конструирования» рамок социальной памяти позволяет более отчетливо артикулировать ядро структур социальной памяти, и культурной в особенности. За политической риторикой о поиске символов согласия и его исторических истоков или за научными дискуссиями об эффективной и рациональной исторической политике нередко ускользает собственно политическое содержание социальной памяти. Оформление структур ожиданий, особенно в сложном обществе, всегда сопряжено с динамикой властных коммуникаций. И дело не только в практике присвоения властвующими элитами символиче-
159
ского капитала и его использования в политике символического господства, что обстоятельно проанализировал П. Бурдье
[см.: Бурдье 2005].
Теоретическую посылку о связи легитимации «латентных образцов» и функционирования политической подсистемы общества обосновал в свое время Т. Парсонс, который отмечал, что в эволюции общества решающую роль играет культурная система, соотнесенность с которой придает значимость институциональному порядку общества. При этом «системы легитимации определяют основания для разрешений и запретов» в институциональном порядке общества, обеспечивают соотнесенность («непосредственную связь») социальнойикультурнойсистем. В процесселегитимации культурные образцы посредством наличия специальной системы символов позволяют обосновать идентичность. Политическая же легитимация, как «авторитетная интерпретация» нормативных предписаний, выполняет особую роль в системе легитимации всего общества [см.: Парсонс, 1993, с. 94–122]. Из этой теоретической установки вытекает возможность обоснования посылки о концепте «легитимность власти» как необходимом семантическом ресурсе процесса коммуникативной эволюции общества и о его тесной смысловой связи с концептами «культура», «политическая культура», «социальная» и «политическая память».
В то же время концептуализация коммуникативной, смысловой взаимосвязи культуры, легитимации и власти в теории Т. Парсонса сохраняет признаки «слабой программы» исследования роли и места символических измерений социокультурной динамики. В его интерпретации общество функционирует на основе культурных ценностей, выступающих центральным звеном действий и социальных институтов. В рамках такого подхода обедняется культурная динамика и не проясняется амбивалентность практик политической легитимации.
Более перспективным для «усиления» программы исследования представляется описание политической власти как символического посредника, легитимирующие схемы которого, основанные на «сравнении силы и насилия», определяют специфику политической памяти и ее эволюционной формы – политической культуры [Луман, 2001, с. 102]. С позицией Н. Лумана коррелируют исследования в рамках неоинституционализма, претендующего на комплексный анализ социальной эволюции. Представители неоинституционального анализа исходят из посылки, что контроль и управление насилием на основе легитимации социального по-
160