Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

рядка, конструирования убеждений, институтов и организаций могут сделать его более эффективным, однако ни одно общество не может устранить насилия, а способно только ограничить его или обуздать [см.: Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011, с. 56–63]. «Включения» или «исключения» людей из различных временных и пространственных рамок социальных коммуникаций всегда связаны с отношениями господства, и чем сложнее подобная динамика, тем очевидней определяющая роль политической компоненты социальной памяти и ее символических структур, обеспечивающих легитимацию, синхронизацию политических ожиданий.

Подобная методологическая установка «возвращает к жизни» эвристическую направленность социологии М. Вебера на изучение легитимации как смыслового измерения политических ожиданий и символическую презентацию политического господства, «погребенных» под грузом интерпретации феномена политической легитимации на основе оппозиции «легитимного согласия» и «нелегитимного принуждения». Процесс политической легитимации с этих методологических позиций можно представить как коммуникативное ядро культурного кодирования публичного принуждения в индивидуализирующемся обществе. При этом легитимация политических ожиданий происходит не благодаря некому «ценностному согласию», искореняющему хаос произвола, а через символизацию процедур «включения-исключения» принуждения, которое номинируется в качестве легитимного или нелегитимного [Луман, 2005, с. 23]. Ведь именно конфигурация пространственной и временнόй символизации политического господства определяет социальноеконструирование политических событийиидентичностей.

Таким образом, конституирование базовых структур социальной памяти в сложнодифференцированном обществе можно представить как символическое оформление политических ожиданий в настоящем на основе политических ожиданий прошлого и их будущих проекций. Подобный процесс всегда сопряжен с политической культурой. Область структурированных горизонтов ожиданий является источником трансформации политических ожиданий в «политические события», стимулируя или блокируя коммуникативную эволюцию социального порядка в настоящем.

Описать «структуры политических ожиданий» – значит выявить символические схемы («скрытые образцы») типизации, структурирования предметных, социальных и временных границ публичной власти (структуры политической памяти), характерные для тех или иных сообществ. При этом политическое доверие и

161

политическая легитимация как «интернационализация» символически оформленных структур политических ожиданий во властные коммуникации являются ведущим звеном при оформлении структур политической памяти. Политическая память обеспечивает синхронизацию политических ожиданий, прежде всего на основе темпорализации структурной взаимозависимости легитимности и насилия, и символизации указанной взаимозависимости в событийных рядах из настоящего в прошлое и будущее.

В основе базовых событийных рядов (смысловых комплексов) политической памяти находятся события, так или иначе сопряженные с семантикой «виктимизации», ее преодоления или ожидания (войны, революции, репрессии, геноцид), а «символы» власти всегда напоминают о возможном насилии и принуждении. Структуры ожидания политической памяти не сводятся к подобным символическим проекциям, ноониявляются длянее базовыми.

Коды власти, схемы ее легитимации, как обоснованно полагает Н. Луман, соотносятся с насилием, так как легитимация призвана ограждать от произвольности его использования. Насилие может быть представлено в качестве прошлого или будущего события, наступления которого в настоящем можно избежать, поскольку условия его применения известны. Иное дело, что специфика структурирования и символизации подобных практик легитимации зависит «от степени сложности политического механизма власти и доступности для членов общества» [см.: Луман, 2001, c. 102–151].

Нынешние коммуникативные сбои в политическом процессе на постсоветском пространстве в значительной степени предопределены недостаточной структурированносьью политических ожиданий и наличием «провалов в социальной памяти», архаизацией при темпоральной организации событийных рядов политики из «настоящего» в «прошлое» и «будущее». Это неизбежно порождает войну «политик памяти», непрекращающуюся два десятилетия как внутри коммуникативных пространств новых государств, так и между ними. Вместе с тем, перефразируя Мануэля Кастельса, можно надеяться, что «не существует ничего такого, что не может быть изменено», будучи снабжено информацией, поддержано легитимностью и культурой, которая реконструируется из опыта солидарного существования.

162

Литература

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 368 с.

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. – М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2005. – 576 с.

История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени / Под редакцией Л.П. Репиной. – М.: Кругь, 2006. – 768 с.

Леви-СтросК. Первобытное мышление/ Пер., вступ. ст., примеч. А. Островского. – M.: ТЕРРА–Книжный клуб; Республика, 1999. – 392 с.

Луман Н. Власть. – М.: Праксис, 2001. – 256 с.

Луман Н. Мировое время и история систем. Об отношениях между временными горизонтами и социальными структурами общественных систем // ЛОГОС. –

М.,2004. – № 5 (44). – С. 131–168.

Луман Н. Эволюция. – М.: Издательство «Логос», 2005. – 256 с.

ЛуманН. Введениевсистемнуютеорию. – М.: Издательство«Логос» 2007. – 360 с. Мегилл А. Историческая эпистемология. – М.: «Канон+», РООИ «Реабилитация», 2007. – 480 с.

Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Францияпамять/ П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. – СПб.: Изд-во С.-Петерб.

ун-та, 1999. – С. 17–50.

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. – М.: Изд. Института Гайдара, 2011. – 480 с.

Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // THESIS. –

М., 1993. – Т. 1, Вып. 2. – С. 94–122.

Репина Л.П. Культурная память и проблемы историописания (историографические заметки). Препринт. – М.: ГУ ВШЭ, 2003. – 44 с.

Репина Л.П. Концепции социальной памяти в современной историографии // Феномен прошлого / Отв. редакторы И.М. Савельева, А.В. Полетаев. – М.:

Изд. дом ГУ ВШЭ, 2005. – С. 122–169.

Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история: В 2 т. –

СПб.: Наука, 2006. – Т. 2. – 751 с.

ЭнаффМ. Клод Леви-Строс и структурная антропология/ Пер. с фр. О.В. Кустовой; поднауч. ред. А.М. Положенцева. – СПб.: ИЦ«ГуманитарнаяАкадемия», 2010. – 560 с. Филиппов А.Ф. Теория систем: аутопойесис продолжается // Социологическое обозрение. М., 2003. – Том 3. – № 1. – С. 50–58.

Филиппов А.Ф. Социология пространства. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 285 с. Alexander J.C. The meanings of social life: a cultural sociology. – N.Y.: Oxford univ.

press, 2003. – 312 p.

Alexander J.C. Clifford Geertz and the strong program: The human sciences and cultural sociology // Cultural Sociology. – Los Angeles, L., 2008. – Vol. 2(2). – P. 157–168.

Castells M. Materials for an exploratory theory of network society// British Journal of Sociology. – L., 2000. – Vol. 51, N 1 (January/March). – P. 5–24.

Urry J. Mobile Sociology // British Journal of Sociology. – L. 2000. – Vol. 51, N 1. (January/March.). – P. 185–203.

163

СССР (и России как его наследницы) в победе над нацизмом имело большое значение и для международной политики. Приглашения на празднование юбилея президент Путин отправил лидерам более чем 50 стран.

Вто же время, миф Победы оказался под ударом исторической политики в целом ряде стран – соседей России. Так, в странах Прибалтики май 1945 г. трактуется как начало новой советской оккупации. Неудивительно, что вопрос о поездке лидеров Литвы, Латвии и Эстонии в Москву на празднование Дня Победы был предметом острой политической полемики внутри этих стран и скандалов в отношениях Вильнюса, Таллинна и Риги с Москвой.

Вконечном счете, лишь президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга приехала в Москву. Поездка на празднование Дня Победы президента Польши Александра Квасьневского также сопровождалась скандалами в самой Польше и в Москве. Под благовидным предлогом отказался от поездки в Москву только что пришедший к власти в результате «оранжевой революции» Виктор Ющенко.

Вэтих обстоятельствах изобретение георгиевской ленточки было весьма удачным ходом. Георгиевская лента в дореволюционной России, восстановленная в правах как гвардейская лента во время Великой Отечественной войны, была принадлежностью наград за солдатскую доблесть – Георгиевского креста и ордена Славы. Георгиевская ленточка стала символом, который уходил корнями в дореволюционную Россию и в отличие от других символов Победы (например, Красного знамени) не был жестко привязан к коммунистическому прошлому. Георгиевская ленточка «освежала» символику Дня Победы, фокусировала ее на воинской доблести, т.е. самой бесспорной части военного мифа, и была при-

емлема для более широкого круга людей, чем традиционные символы Победы, связанные с советским временем1.

Изобретая этот символ, журналисты РИА «Новости» удачно использовали уже существовавший опыт. Ленты различных цветов широко применяются как удобный и необременительный способ демонстрации поддержки различным общественным и политическим кампаниям. Другой источник заимствования – цветки мака, которые с 1920 г. прикрепляют к одежде британцы в память о погибших в Первой, а теперь и во Второй мировой войне.

1 Не случайно наиболее активная критика «георгиевской ленточки» поначалу исходила именно из коммунистических кругов [см.: Валиков, 2009].

165