Материал: Майданский, А. - Логический метод Декарта и Спинозы - Таганрог, 1998 (вариант 1)
зовет ее “истинной логикой”) вообще отличается от логики формальной, диктующей одни и те же правила для определения всех вещей.
Деление природы осуществляется Спинозой посредством рефлективных категорий причины и действия, а не описательных категорий рода и вида. Разницу между каузальной и описательной дефинициями Спиноза обычно показывает на примере круга.
Круг можно определить как фигуру, у которой линии, проведенные от центра к окружности, равны, или как многоугольник с бесконечным числом сторон, или дать описание еще каких-нибудь отличительных признаков круга по сравнению с другими фигурами того же рода. Все эти дефиниции отвечают принятым в прежней логике нормам.
Спиноза же предпочитает определять круг как “пространство, очерчиваемое линией, одна точка которой покоится, а другая движется” [Ep. 60]. В этой дефиниции содержится “действующая причина”, то есть формула построения круга. Она выражает сущность круга, тогда как две первые дефиниции – всего лишь свойства круга111. Впрочем, оговаривается Спиноза, это различие мало что значит для фигур и прочих категорий рассудка, но очень важно для “вещей физических и реальных” [TIE, 29].
Итак, решающим условием для всех правильных дефиниций является следующее:
“Определение, чтобы называться совершенным, должно будет разъяснять сокровенную сущность вещи и предусматривать, чтобы мы не взяли вместо нее [сущности] какие-нибудь свойства вещи…” [TIE, 29].
Сущность вещи, согласно Спинозе, есть “то, посредством чего вещь с необходимостью полагается” [Eth.II def.2], иначе говоря, “внутренняя причина” вещи [CM, I cap.3]. Не случайно деление природы у Спинозы начинается с категорий субстанции, являющейся причиной себя, и модуса, чья причина находится “в ином”, то есть в субстанции. Этой дистинкцией с хирургической точностью рассекается живая ткань Природы, обнажая ее “сокровенную сущность”.
3.2. Порядок формирования дефиниций
Порядок, согласно которому ту или иную вещь следует определить прежде других, тоже зависит от деления природы. Так как “истинное знание продвигается от причины к действиям” [TIE, 27], ясно, что вещь, которая является причиной своего существования и субстанцией всего сущего, первой подлежит определению.
Далее следует искать определения тех действий субстанции, в которых наилучшим образом выражается ее вечная и бесконечная природа. В этом смысле определения вечных и бесконечных вещей – прежде всего движения
иинтеллекта – логически предшествуют определениям вещей изменяющихся
иконечных.
111 Это рассуждение выдает в Спинозе предтечу конструктивистского направления в современной математике.
“Неизменные и вечные вещи, хотя они [тоже] являются единичными, тем не менее, вследствие их присутствия везде и величайшего могущества (potentia), станут для нас как бы универсалиями или родами в определении единичных изменяющихся вещей и ближайшими причинами всех вещей”
[TIE, 31].
В каузальных дефинициях место универсалий или родовых абстракций заступают конкретные вещи – “вечные и неизменные вещи”. Это не те вещиявления, которые привыкло рисовать себе человеческое воображение; это – всеобщие и вместе с тем единичные причины сущего. (В примере с кругом причина всех протяженных вещей, движение, выступает в конкретной форме движущейся относительно одной из своих точек линии.)
3.3. Реальные и рассудочные дефиниции
Обращаясь к своим амстердамским друзьям и последователям, Спиноза предлагает делать различие между двумя родами дефиниций:
“[1] Определение либо объясняет вещь в зависимости от того, как она существует вне интеллекта, – тогда ему надлежит быть истинным, и от теоремы или аксиомы оно отличается лишь тем, что обращается только к сущностям [отдельных] вещей или их состояний, а [аксиома или теорема] простирается шире, еще и на вечные истины, – [2] либо [дефиниция объясняет] вещь в зависимости от того, как она понимается или может пониматься нами; и в этом случае она отличается от аксиомы и теоремы тем, что требует только, чтобы ее понимали абсолютно (absolute), а не как аксиому, на основании истинности (sub ratione veri). Поэтому плоха лишь та дефиниция, которую нельзя понять (concipere)” [Ep. 9].
Этот трудный фрагмент нуждается в пояснении. Дефиниция [1] утверждает нечто о реальном положении вещей вне интеллекта, а дефиниция [2] указывает, как следует мыслить ту или иную вещь, независимо от того, существует ли она вне интеллекта.
Дефиниция [1] является истинной или ложной в зависимости от того, верно ли она описывает вещь. Дефиниция [2] не обязана согласоваться с чемлибо существующим в реальности – лишь бы она была понятной.
Дефиниция [1] почти что ничем не отличается от теоремы или аксиомы (разве только тем, что имеет предметом одну, “эту вот” вещь, тогда как некоторые теоремы и все аксиомы распространяются на множество вещей разом). Подобно теореме, дефиниция [1] нуждается в доказательстве ее истинности. Нередко эта дефиниция выступает в качестве предмета доказательства в теореме. В “Этике” это случается с определениями Бога как
“вещи мыслящей” [Eth.II pr.1] и “вещи протяженной” [Eth.II pr.2], с
определением Духа как идеи Тела, существующего в действительности [Eth.II pr.13] и еще с несколькими важнейшими дефинициями.
Дефиниция [2] в “геометрическом порядке” предваряет появление аксиом и теорем, открывая врата теории. Ее легко узнать по содержащемуся в ней
выражению “per … intelligo” (под … я понимаю, разумею), где на месте отточия помещается имя определяемой вещи.
“Если я говорю, что всякая субстанция имеет только один атрибут, это будет настоящая теорема, и она нуждается в доказательстве. Если же я говорю, что под субстанцией я разумею то, что состоит из одного только атрибута, эта дефиниция будет хорошей, лишь бы впоследствии предметы,
состоящие из многих атрибутов, обозначались иным именем, нежели “субстанция”112.
3.4. Рассудочный характер дефиниций “Этики“
Существует давний спор относительно того, являются предварительные дефиниции “Этики” номинальными или же реальными.
“Номиналистическое” истолкование восходит еще к Предисловию, написанному Л.Мейером к изданию РРС. Здесь сказано, что дефиниции суть “объяснения знаков и имен” (а не объяснения реальных предметов, которые обозначаются этими именами). Номинальными считал предварительные дефиниции “Этики” и Гегель. Эта позиция подкрепляется, главным образом, внешними соображениями: тем, что Спиноза прочел и одобрил Предисловие Мейера, плюс напрашивающейся параллелью с дефинициями геометров, которые в большинстве своем действительно являются номинальными.
Между тем Спиноза, вне всякого сомнения, не считал свои дефиниции номинальными – как можно судить из его частых напоминаний о том, что дефиниция должна выражать природу, сокровенную сущность, действующую причину вещи.
“Истинное определение какой-либо вещи не содержит и не выражает ничего, кроме природы определяемой вещи” [Eth.I pr.8 sch.2].
“…Я соблюдаю только одно [правило]: чтобы эта идея, или определение, вещи выражала [ее] действующую причину” [Ep. 60].
Прибавьте к этому приведенные выше фрагменты TIE, где говорится, что совершенная дефиниция выражает сокровенную сущность вещи, и станет уже просто невозможно далее понимать дефиниции “Этики” как объяснения всего лишь знаков и имен. Можно считать твердо установленным, что Спиноза рассчитывал в этих дефинициях объяснить природу вещей, а не только лишь значение тех или иных слов. (Значение слов, разумеется, выясняется во всякой дефиниции – в этом отношении дефиниции Спинозы ничем не отличаются от всех прочих.)
В наши дни мало кто из историков философии продолжает считать предварительные дефиниции “Этики” номинальными. Более распространенными являются компромиссные концепции, когда эти дефиниции характеризуются как номинальные в одном отношении и реальные в другом. В частности, E.Curley считает “по крайней мере наиболее важные из них скорее реальными, нежели номинальными”113.
112Курсив мой. - А.M.
113Curley E. Spinoza’s geometric method /Studia Spinozana, vol.II (1986), p.160.
В.Н.Половцова совершенно справедливо пишет, что “определение, как definitio, [для Спинозы] не является разъяснением содержания некоторого термина, но всегда некоторой сущности”; термин всегда лишь “указывает…, как автор обозначает определяемую им сущность”114. Отсюда Половцова заключает, что предварительные дефиниции “Этики” являются реальными определениями (с оговоркой, что они не имеют ничего общего с тем, что считалось реальным определением у схоластиков).
Однако ведь реальная дефиниция говорит о том, что есть, существует, а не всего лишь “разумеется” нами. Половцова напрасно не придает значения слову “intelligo”, которое Спиноза делает опознавательным знаком, отличающим предварительную дефиницию от дефиниции реальной. “Intelligo” дает ему право оставить свои дефиниции без доказательства, так как мы свободны мыслить что угодно до тех пор, пока воздерживаемся от утверждения о реальном существовании того, чтo мы мыслим.
Станет ли “кто-либо требовать, чтобы я доказывал истинность моего определения? Это все равно, что…требовать от меня доказательства того, что я мыслил то, чтo я мыслил…” Доказывать дефиниции, касающиеся не реальных, а только мыслимых вещей, было бы занятием не только излишним, но и, по мнению Спинозы, “совершенно нелепым” [Ep. 9].
Приняв предварительные дефиниции “Этики” за реальные, мы этим приравняли бы их к теоремам, а Спиноза выглядел бы наивным догматиком, без всякого доказательства вводящим важнейшие положения своей философии. Тем более что эти дефиниции сплошь и рядом стоят в отношении противоречия к последующим теоремам. Это обстоятельство не раз с недоумением, а чаще с чувством собственного превосходства, отмечалось учеными комментаторами “Этики”.
Между тем исходные дефиниции и теоремы “Этики” лежат в разных логических плоскостях: дефиниции, в отличие от теорем, нельзя судить sub ratione veri (на основании истинности) и приписывать предметам этих дефиниций наличное бытие вне интеллекта. Ничего удивительного, что, ошибочно поставив дефиниции “Этики” в один общий ряд с теоремами, комментаторы обнаруживают затем множество противоречий самого странного свойства.
Что же представляет собой логическая плоскость, в которой существуют эти дефиниции? Ее главный отличительный признак – безразличие к наличному бытию определяемой вещи. Это плоскость рассудка (ratio). Предварительные дефиниции “Этики” вернее всего следует считать не номинальными и не реальными, но рассудочными определениями.
“Основания Рассудка суть понятия, которые раскрывают то, что является общим (communia) всем [вещам], и которые не раскрывают сущности никакой единичной вещи…” [Eth.II pr.44 cor.2 dem.]
Предметом рассудка является всеобщее. А исходные дефиниции раскрывают природу вещей во всеобщей форме. Это не то абстрактное
114 Половцова В.Н. К методологии изучения философии Спинозы. С.358.
всеобщее (universalis), которое образуется посредством отвлечения одинаковых свойств вещей (данную работу, согласно Спинозе, осуществляет воображение, а не рассудок, как в учениях Канта и Гегеля). Свое всеобщее (communis) рассудок извлекает посредством “экстракции” (H.de Dijn) данных
вопыте свойств вещей (как это происходит в случае “очищения” интеллекта
вTIE), либо он располагает им априори, как своеобразным “врожденным орудием”.
Всеобщее, учит Спиноза, может пониматься не иначе как адекватно [Eth.II pr.38], или не понимается вовсе. Поэтому тем, кто в состоянии понять рассудочные дефиниции, никакие доказательства не требуются. Единственным настоящим и стoящим “доказательством” дефиниций является реальное исследование причин вещей, начало которому дают их рассудочные дефиниции.
Помехой для понимания рассудочных дефиниций является недостаточная прозрачность словесной формы, в которую человеку приходится облекать
свои мысли. Ведь “слова суть часть [~область, вид] воображения (pars imaginationis)” [TIE, 27]. Одни и те же слова нередко понимаются поразному, и никакие усилия не в состоянии сделать соответствие языка (формы воображения) и рассудка безупречно строгим (об этом лишний раз свидетельствует недавний опыт формализации “естественного языка”, предпринятый логиками аналитической школы). Тем не менее поиск сколь возможно более точного словесного выражения для всеобщих понятий (notiones communes) – тех, которыми дух располагает, поскольку он вообще мыслит, и тех, которые он “экстрагирует” из опыта, – имеет чрезвычайно важное значение. Из ранних работ и писем Спинозы хорошо видно, как кропотливо шлифуется словесная форма его дефиниций и аксиом.
И все же фактор языка является для него второстепенным. Требования, которые предъявляет к своим дефинициям рассудок, важнее. Их всего два. Правильная дефиниция обязана [1] выражать сущность, действующую причину вещи и [2] быть понятной (conceptibilis), то есть не вступать в противоречие с собой.
Последнее Спиноза поясняет примерами определения понятия фигуры в [Ep. 9]. Определив фигуру как пространство, очерчиваемое двумя прямыми линиями, мы получили бы противоречивую дефиницию, которую невозможно помыслить (в пределах евклидова пространства, благоразумно добавил бы современный математик). Тем не менее, и эта дефиниция может оказаться хорошей, то есть понятной, если слово “прямая” означает то, что обычно называют “кривой” линией, уточняет Спиноза.
Заметим, что Спиноза не требует, чтобы рассудочная дефиниция не вступала в противоречие к последующим теоремам или описывала какойнибудь реально существующий предмет, подобно теореме и аксиоме. Рассудочная дефиниция мыслится сама в себе, безотносительно ко всему прочему, absolute, как выражается в [Еp. 9] Спиноза. Воспринимать эти дефиниции как реальные значит смешивать рассудочные категории (entia