Гакстгаузен, как коллекционер фольклорных текстов, высоко ценил культуру страны, в которую прибыл. Так, например, Левин Шюкинг (Levin Schьcking), дядя Анетт фон Дросте-Хюлсхофф (Anette von Droste-Hьlshoff), отзывался на «Исследования внутренних отношений...» в одном из писем: «Эта книга посвящена различным интересам, то политическим, то научным, иногда она очень высокопарна, когда речь идет об обычаях, нравах, народных убеждениях и народной поэзии. <…> Она хорошо написана, не слишком свободно, но она полна жизни и мысли».
Точка зрения Хессельманна заключается в том, что Россия в 1840-е годы еще оставалась «terra incognita» для Европы, однако в действительности подобное восприятие реальности, скорее, ошибочно. Ларри Вульф в книге «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в эпоху Просвещения» подчеркивает, что ко второй воловине XIX века было написано и опубликовано достаточное количество сочинений о России, которые знали и читали в Европе. Например, восприятие Санкт-Петербурга как города, который построен вопреки природной стихии, мы находим у графа Луи Филиппа де Сегюра: Петр I, победил природу, «распространив над этим вечным льдом живительное тепло цивилизации». Подобные описание позже мы обнаруживаем, в частности, у Кюстина: «<…> город, возникший из моря по приказу человека <…>». Согласно Хесельманну, в культуре российской империи Гакстгаузен нашел те непрерванные социальные связи, которые уже давно исчезли в его стране. По убеждению Хессельманна, Гакстгаузен, как и славянофилы, «видел в общине и ее самоуправлении то, что органично выросло из славянской патриархальной семьи, и это еще лежало в основе государственного строя».
Беседы Гакстгаузена и А.И. Герцена о судьбе русской общины позволяют в определенной мере проследить развитие идеи общинного строя в концепции немецкого барона. Так, например, Герцен характеризовал Гакстгаузена и его попутчика: «Барон Якстгаузен и Козегартен - путешественники из Пруссии, занимающиеся исследованием славянских племен и в особенности бытом и состоянием крестьян в Европе». Более того, Герцен был удивлен тем, какое представление барон имел о текущем положении дел в России: у Гакстгаузена «ясный взгляд на быт наших мужиков, на помещичью власть, земскую полицию и управление вообще».
Гакстгаузен «находит важным элементом сохранившуюся из глубокой древности общинность». Так, согласно концепции Мартина Малиа, Гакстгаузен предполагал, что необходимо сохранить общину «после неизбежного освобождения крестьян, чтобы гарантировать в России стабильность». гакстгаузен барон община
Безусловно, Гакстгаузен имел особенное влияние не только на взгляды европейских современников, но и на представителей российской власти и на образованную элиту: Хесельман считает, что такое воздействие сложилось благодаря труду, которое «оправдывало все ожидания российского правительства».
Так по замечанию Г. Кратца, поездка Гакстгаузена весьма не замысловато лишена «элемента случайности». Современники Гакстгаузена, в частности, А.И. Герцен в статье, написанной на французском языке (La Russe), замечает, что многие труды путешественников-иностранцев по России имеют одну цель: «они служили лишь делу либеральной пропаганды то в России, то в Европе». Что касается «Исследований» Гакстгаузена, то Герцен отмечает, что «книга Гакстгаузена, <…> возбуждает новое понятие, на нас перестают смотреть с точки зрения кнута, снега и постовой езды. Нас считают социалистами по преданию».
2. Влияние идей славянофилов на представления немецкого путешественника о России
Август фон Гакстгаузен имел несколько встреч с политическими деятелями, историками, западниками и славянофилами по прибытии в Петербург, после возвращения в город из путешествия, и в Москве. Так, в своих воспоминаниях Гакстгаузен писал, что «беседы с молодыми искрометными умами русского дворянства были для меня самыми нравоучительными и привлекательными» («аm belehrendsten und anziehendsten aber was fu?r mir mich der Umgang mit den Ju?ngern strebenden Geistern des russischen Adels»), - барон упоминает Н.А. Мельгунова, А.И. Кошелева, А.А. Киреева, Ю.Ф. Самарина, А.С. Хомякова, К.С. Аксакова и многих других. Одна из важнейших тем бесед - судьба русской общины («...ein Gesprдchthema, nдmlich die russische Gemeinde»). Однако по замечанию немецкого исследователя трудов Гакстгаузена Кристофа Шмидта, трудно сказать, какое именно влияние оказали взгляды славянофилов на убеждения Гакстгаузена, потому что «он был достаточно критичен, чтобы понять, что романтическое национальное самосознание славянофилов - это только маленький шаг к агрессивному национализму, что позже превратилось в идеологию панславистов».
Представление о том, что идею общины как о центральном социальном институте при монархии Гакстгаузен перенял у славянофилов, кажется не совсем справедливым: немецкий путешественник не владел русским языком и к тому же текстов об этом не было - между тем, «славянофилы получили возможность развернуто излагать свое видение роли общины уже после 1843 года». Убеждения Гакстгаузена, как доказано многими исследованиями, сформировались еще до приезда в Россию. Более того, с общиной как с социальным феноменом Гакстгаузен уже был знаком и изучал ее на примере «бывших славянских земель»: речь идет о брошюре «Ьber den Ursprung und die Grundlagen der Verfassung in den ehemals slavischen Lдndern Deutschlands im Allgemeinen und des Herzogtums Pommern im Besonderen», в которой Гакстгаузен рассматривает вопрос о «происхождении и общественном быте славянских народов в Германии». Однако общие точки соприкосновения во взгляде на русскую общину у Гакстгаузена и славянофилов имеются: в концепции немецкого путешественника главной единицей выступает семья: «Русская семья есть микрокосм русского народа» и «также семья, только в больших размерах, есть русская община». Для Гакстгузена семья и община выступают константами жизни в патриархальном государстве. Славянофилы, в свою очередь, «хотели сохранить патриархальные условия, существование в деревне и символизировавшие крестьянскую общину. Братские и доброжелательные отношения внутри общины выражали не только национальные, но и православные добродетели России и, таким образом, показывали ее превосходство над эгоистическим разделенным западом». Таким образом, прямое воздействие современных Гакстгаузену политико-философских концепций на его убеждения не обусловлено, на наш взгляд, внешними обстоятельствами.
Гакстгаузен и славянофилы во многом сходились во мнениях касательно других сторон жизни русского человека - в религиозности народа, роли Москвы и Петербурга во внутренних отношениях государства и в восприятии Российской империи иностранцами. Например, в вопросе влияния петровских реформ на современную жизнь государства Гакстгаузен и славянофилы имели почти идентичные представления. Личность Петра I и проведенные им реформы Гакстгаузен оценивает как важный этап в формировании европейского государства. Гакстаузен отмечает, что Петр при принятии реформ «повсюду встречал препятствия <…>, противодействие народа против нововведений и всего чужеземного». Гакстаузен приписывает Петру «гениальность»: например, Петр «предугадал значение, которое дает петербургкий порт всей торговли России с Европой». Так, современный путь развития Российской империи - это тот Sonderweg, который был указан Петром. Экономическая, политическая и социальная сферы жизни продолжают развиваться благодаря проведенным государственным реформам. Согласно точке зрения Гакстгаузена, «совершенно бесполезны все рассуждения о том, нужна ли была и благодеятельна ли для России реформа Петра», поскольку для немецкого путешественника положительный ответ очевиден. При этом Гакстгаузен не идеализирует период правления Петра, он понимает, что иногда глава государства «слишком поспешно пересаживал на русскую почву много посредственного и даже дурного из европейской жизни». Славянофилы, в свою очередь, заявляли, что реформы Петра имели принудительный характер, и именно они стали причиной «насильственных «неорганических» разрывов с национальной традицией». А.С. Хомяков и И.В. Киреевский «признавали, что у предпетровской России были недостатки» в организации государственной власти. Более того, концептуальные выводы Гакстгаузена о жизни монархии сочетаются с некоторыми взглядами славянофилов: если М.П. Погодин и С.П. Шевырев «принимают знаменитую триаду «официальной народности» Уварова - православие, самодержавие, народность - «c основным ударением на второй термин», то Гакстгаузен утверждает, что «Россия должна быть названа патриархальным государством». Таким образом получается, что «реверанс Петру Великому», несмотря на отвержение «западного» характера его реформ, все-таки совершается и в случае Погодина и Шевырева, и в случае Гакстгаузена, - Петр I выступает в обоих позициях ярким примером, одним из самых значимых правителей, «символом всеобъемлющего самодержавия» в истории абсолютной власти Российской империи. Кроме того, Шевыреву представляется Петр I «прежде всего великим реформатором, раскрывшим внутренний потенциал самого народа»: «Каменная Россия <…> есть уже плод нового времени, плод нашего промышленного развития, дар тех новых сил которыя мы раскрыли, двинутые гением Петра Великого». Более того, согласно мнению М. Малиа, Петр Великий предвосхищал Николая I, выступая в роли авторитетной исторической фигуры, приемником которого является действующий император. Так, Константин Аксаков воспринимал «Петра Великого как титана, который вел Россию практически единолично, ввел в нее все, что теперь имеется в государстве, даже крепостное право». Одновременно мы знаем, что эта группа славянофилов в определенной мере была недовольна бюрократическим самодержавием Николая: согласно их представлениям, реформы Петра «лишили Россию ее независимой роли в истории и сделали ее приложением к Западу, отделили образованное общество от народа и привели к таким несчастьям, как формализм и бюрократия», в то время как Гакстгаузен подобных радикальных взглядов на власть не имел. Описание Москвы Гакстгаузеном как самого важного города в России аналогичным образом схоже с позицией редакторов московского журнала «Москвитянин» Шевырева и Погодина: «В ней [в Москве - О.Г.] есть такая красота, которая не может затмить ничего на свете, ни какое сравнение!». Храм Христа Спасителя, который Гакстгаузен упоминает с особенным увлечением, станет и объектом интереса Погодина: в Москве «много прекрасных зданий окончено, многие достраиваются. Храм Спасителя поднялся уже так высоко, что шапка валится: когда взглянете с Пречистенки на подмостки, окружающие купол его». Между тем, восприятие Большого Кремлевского дворца Погодиным и Гакстгаузеном принципиально различны: если немецкий путешественник не принимал его четкие геометрические линии, то издатель «Москвитянина» восхищается тем, как быстро он возводится: «Императорский дворец, венчающий гору Кремлевскую, быстро подвинулся работами прошлогодними». Так, в строительстве этого культурного объекта Погодин видит тенденцию развития страны в то время, как Гакстгаузен воспринимает Императорский дворец исключительно в контексте внешнего облика города.
Таким образом, критичное отношение к государственным преобразованием Петра и к Москве сближают Гакстгаузена с точкой зрения на этот исторический эпизод Погодина и Шевырева, но мы не утверждаем, что взгляды упомянутых представителей славянофильского кружка были переняты Гакстгаузеном.
К тому же, барон Гакстгаузен, как и славянофилы, поддерживал идею о том, что в «будущем Россия должна вспомнить свои традиции, но при этом отвергал буквальное возвращение к допетровским положениям». По замечанию Кристофа Шмидта, «обе стороны [Гакстгаузен и славянофилы - О.Г] смотрели с отвращением на Францию, родину революции, боялись пролетаризации, <…>, и когда Гакстгаузен объяснял понятие «мир» праславянским организациям, значение которого те уже слышали, но к которому прислушались потому, что оно было произнесено из уст иностранца».
Роль православия и народности значима и для Гакстгаузена: согласно его мнению, успешное противостояние русских княжеств татаро-монгольскому владычеству сложилось благодаря трем условиям - национальному чувству, религии и княжескому управлению народом (практически равнозначные термины из уваровской формулы). О религиозности русского человека Гакстгаузен всегда сообщает читателю при упоминании предметов, которые тем или иным образом связаны с церковью и православием: если речь идет о церковном пении, то Гакстгаузен оценивает это следующим образом: «Русское церковное пение может вызвать сильное и глубокое религиозное чувство» (3). Более того, чувство религиозности и народности у Гакстгаузена сливается в «национальное религиозное чувство» (22), которое сильно и по отношению к городскому пространству Москвы. Для Гакстгаузена отличительная черта культуры русского человека - его православная вера.
В «Исследованиях внутренних отношений» перед читателем разворачивается относительно масштабная картина описания Москвы, ее жителей, городских достопримечательностей в то время, как о Петербурге из труда Гакстгаузена известно сравнительно немного, несмотря на то, что в Москве Гакстгаузен пробыл два месяца, в то время как в Санкт-Петербурге - четыре.
Гакстгаузен замечает, что «по Петербургу нельзя составить себе верное понятие о России» и построен он не на русской почве, а на финской. Гакстгаузен приводит известную метафору про Петербург как окно в Европу, «прорубленное» Петром I. В определенной степени подобные замечания свидетельствуют о важной роли Петра Великого в истории России согласно концепции Гакстгаузена. Таким образом, описание Москвы и Петербурга в «Исследовании внутренних отношений» во многом подчиняется, на наш взгляд, славянофильским представлениям. Если Петербург, согласно взглядам славянофилом, был городом, который непременно связан с Петром и эпохой его правления и воплощает многие европейские традиции, - город становится выражением «рационализма, формализма, материализма, легализма и принуждения»; такое городское пространство не вписывается в концепцию народности и патриархальности. Получается, что Санкт-Петербург, западный город, будучи столицей Российской империи, не может воплощать в себе те традиции, убеждения, народные привычки, которые можно наблюдать в Москве. Мнение Гакстгаузена о роли Петербурга схоже: он подчеркивает, что Санкт-Петербург - не истинно русский город. Более того, Гакстгаузен отмечает роскошь архитектурных памятников и государственных заведений, в которых теперь воспитываются дворяне, однако он отмечает их необходимость, потому что «в Петербурге, на глазах у царя, нельзя, да и не следует строить иначе <…>» (6). Городское и культурное пространство Москвы отражало многие точки зрения славянофилов: они сформировали простую закономерность, где «мы» - это те, кто живет и работает в Москве, в «они» - все остальные, кто теперь живет в Петербурге, те, кто воспринимает пространство города как значимое в контексте современной организации жизни, иначе говоря, Санкт-Петербург «представляет собой лишь негативный этап российской истории, и, следовательно, не может иметь позитивного значения». И как следствие, некоторые члены славянофильского кружка были вынуждени принять Петра и эпоху его правления, потому что «каждый период истории имеет свое предназначение и способствует развитию и торжеству истинных принципов». Так, в случае Гакстгаузена Санкт-Петербург становится фигурой умолчания, несмотря на длительное пребывание немецкого барона в городе и описанную важность этого городского пространства в облике России, согласно точке зрения немецкого путешественника.
Роль московских описаний в тексте Гакстагузена так же значительна, как и функция Москвы во взглядах и исторических концепциях славянофилов. Согласно взглядам Гакстгаузена и Козегартена, Москва конденсирует все привычки русского человека, воплощает традиции и обычаи на всех уровнях городского пространства. Александр Мартин считает, что «утверждение о том, что Москва воплощала в себе вневременную суть русской нации <…> превратилось в штамп». Однако Гакстгаузен называет Москву «сосредоточением всего старого и закостенелого» (23). Но несмотря на это, Гакстгаузен уверен, что нынешний облик Москвы имеет и западный характер, потому что восстановление города после пожара 1812 года началось по западноевропейским стандартам. Славянофилы так же представляли Москву: она характеризовалась внутренним интеллектом, глубиной, честностью, стала воплощением развития жизни русского народа и духа.
В контексте описания городских реалий Гакстгаузен почти ничего не говорит о достопримечательностях Петербурга, привычках, обычаях и традициях жителей города, однако упоминает Лесной институт. Глава о нем была исключена из русского издания, и эта часть текста написана спутником Гакстгаузена доктором Козегартеном: в ней автор говорит о лесах и лесных опустошениях в России, параллельно делает замечания об истории лесного законодательства и управления. Следом Гакстгаузен, в третьей главе «Studien», продолжает тему, начатую Козегартеном, и рассказывает о Лисинском лесном институте. Сам факт упоминания большой единицы производственных сил страны подтверждает точку зрения Гакстгаузена на фабричные отношения в Российской империи: «Последнее время Россия сделала необыкновенные успехи в фабричной деятельности». Таким образом, упоминание этого объекта - демонстрация промышленных сил страны, но не рефлексия о Петербурге.
Соответственно, модель городского описания, в которой столице империи - Петербургу - отведена не самая важная роль, позволяет предположить, что государство, которое описывает немецкий путешественник, кардинально противостоит образу Российской империи, созданному в сочинении Кюстина «Россия в 1839 году», в котором, напротив, Санкт-Петербург, несмотря на некоторые отрицательные характеристики, выступает неотъемлемой частью России. Подтверждает этот тезис и рассуждения о модели сельской общины, которая подробно анализируется немецким бароном в «Исследовании внутренних отношений». Гакстгаузен посвящает большую главу в третьем томе «Studien» русской общине или о «Русскому коммунальному устройству» (Die russische Gemeindeverfassung ). Гакстгаузена интересуют этот вопрос со всех ракурсов: как она организована, как функционирует, на каком принципе основаны отношения в русской семье. Патриотизм, любовь к Родине, слабость этой любви (Schwдche des Heimathsgefьhl bei den Russen) - такие понятия становятся объектом исследования немецкого ученого. Гакстгаузен замечает, что русской семье необходим глава, отца, без которого невозможно ее существование («Die Familie aber fand ihre Einheit in dem Haupte, in dem Vater; ohne einen Vater kann sie gar nicht existieren»).