Вопрос взаимодействия культур, к которому часто обращается Гакстгаузен, особенно актуален в полемиках образованного общества Российской империи середины XIX века. Так, в журнале «Москвитянин» в статье «Взгляд русского на современное образование Европы» (1841) М.П. Погодин освещает этот вопрос с особенным вниманием: «Драма современной истории выражается двумя именами, из которых одно звучит сладко нашему сердцу! Запад и Россия, Россия и Запад - вот результат, вытекающий из всего предыдущего; вот последнее слово Истории; вот два данных для будущего!». Как и Гакстгаузен, Погодин задается вопросом о том, насколько принятие европейской системы ценностей имеет место в современной ему культуре России: «Запад и Россия стоят друг перед другом, лицом к лицу! - Увлечет ли нас он в своем всемирном стремлении? <…> Или устоим мы в своей самобытности?» Более того, важно отметить, что Погодин описывает три главных качества русского человека, которые очень схожи с теми, о которых в своем сочинении пишет немецкий барон: первая характеристика русского народа заключается в его религиозном чувстве («Мы сохранили наше древнее чувство религиозное»), «второе чувство, которым крепка Россия и обеспеченно ей будущее благоденствие, есть чувство ее государственного единства <…>», - в этом случае речь идет о непременной преданности народа русскому государю, а «третье коренное чувство есть сознание нашей народности». Погодин обращается к войне 1812 года как к важной отправной точке эволюции города и самоощущения подданных российского императора: «Наполеон содействовал много к тому, чтобы наметить оба слово этого результата. В лице его исполинского гения сосредоточился инстинкт всего Запада - и на Россию, когда мог».
Подводя краткий итог вопросу сходства и различия идей славянофилов, Погодина и Гакстгаузена, стоит отметить, что в вопросах государственного и национального устройства Российской империи немецкий идеи немецкого путешественника были схожи с общими представлениями славянофилов о государственном аппарате. В вопросе же влияния реформ Петра I на современную политическую жизнь государства мы можем предположить, что Гакстгаузен близок к некоторым убеждениям А.С. Хомякова и И.В. Киреевского с одной стороны, с другой - С.П. Шевырева. Сходство восприятия городского пространства Москвы находим у Гакстгаузена и в опубликованных статьях М.П. Погодина - Москва, согласно их убеждениям, выражает народный русский характер и становится местом, где максимально сконцентрированы все обычаи, привычки и нравы русского человека.
3. Москва и Санкт-Петербург в «Исследованиях». Август фон Гакстгаузен и Вильгельм Козегартен. Казань
Первое пребывание Августа фон Гакстгаузена в Петербурге состоялось в начале его путешествия по России и длилось полтора месяца. В течение этой остановки Гакстгаузен описывает ряд петербургских реалий, которые произвели на него наиболее сильное впечатление. Гакстгаузен приезжает в Петербург 15 марта 1843 года; он удивлен встретившей его погодой: «В Петербурге еще ездили на санях, морозы доходили до 8 и 14, зима продержалась до половины апреля» (1). Гакстгаузен остается в Петербурге до 28 апреля, таким образом, застает начало весны в северном городе: «Весенняя погода наступила в половине апреля», отмечает Гакстгаузен. Логичным образом подобное наблюдение связано с началом ледохода на Неве: «Я жил до тех пор на Васильевском острове, на правом берегу Невы. Так, в «Северной пчеле» читаем: «Вчера, в среду, образовались на Неве значительные полыньи, и в третьем часу пополудни тронулся лед и сняли Исакиевский мост». Гакстгаузен тоже отмечает в «Исследованиях» начало ледхода в Петербурге:«Однажды, рано утром, мне пришли сказать, что на Неве начинает ломать лед» (2). Городская весна непосредственно связана с таянием снега, как следствие, с невозможностью для Гакстгаузена «пешеходного сообщения». Именно здесь тема погодных условий переходит в тему городских дорог: «Мостовые в Петербурге необыкновенно дурны». Причину подобного явления Гакстгаузен видит преимущественно в работе городских структур: «Но при виде того, как отвратительно мостят рабочие на некоторых осушенных местах, становится непонятным, как можно терпеть такую работу» (2).
Гакстгаузен обращает внимание на погодные условия и по отъезде из Петербурга: «Когда мы выехали из Петербурга, стояла отличная погода, но через несколько часов наступило ненастье, перешедшее ночью в сильную снежную метель» (5). Описание городского пространства включает в себя большое количество деталей улиц столицы: так, в день Пасхи, на пути в церковь, Гакстгаузен отмечает особенный способ освещения улиц Петербурга: «Все улицы были ярко освещены способом, который я видел только в Петербурге и в Москве, именно кроме обычных фонарей, <…>, стояли плюшки с зажженным салом и скипидаром, что придавало предметам совсем особенное, какое-то магическое освещение» (2).
Значительное место в описаниях пребывания Гакстгаузена в Петербурге занимает рассказ о походе в церковь в день Пасхи, 23 апреля. Особенно немецкого путешественника впечатляет церковное пение, «с часто повторяемым в хоре: «Господи, помилуй»». (2) «Это простое, чистое пение <…> в самом деле глубоко потрясает». Более того, Гакстгаузен сравнивает церковное пение с пением в протестантских церквях, которое «не вызывает в слушателях никакого чувства» (3), в то время как «русское церковное пение может вызвать сильное и глубокое религиозное чувство». (3) Впечатления, полученные от похода в церковь, заставляют Гакстгаузена поведать читателю об истоках происхождения церковного пения в его нынешнем виде. В заключение этих рассуждений автор позволяет себе сделать вывод о «больших музыкальных» способностях «русского народа, а ровно и на строгую дисциплину в нем» (4).
Отметив дисциплинированность русского народа, Гакстгаузен рассказывает о несчастном случае, когда на одной из дам в церкви загорелся платок: «<…> необыкновенное волнение овладело публикой, все стремительно бросились к выходным дверям» (4), что в определенной степени противоречит упомянутой ранее дисциплинированности населения.
Гакстгаузен описывает пасхальный парад перед Зимним дворцом: немецкий путешественник впечатлен появлением великого князя Михаила, императора и дальнейшим церемониалом, благодаря которому, по замечанию Гакстгаузена, «…весь народ проникается сознанием равенства перед Ним [Христом], и великие, и малые мира сего, обнимаются как братья» (5).
Гакстгаузен обращает внимание на дороги России на протяжении всего текста, и подобные апелляции характеризуют пространство на разных уровнях: например, при первом переезде из Петербурга в Москву Гакстгаузен обращает внимание не на качество дорог, а на окружающий их ландшафт: «Дорога пошла через леса и болота, что очень надоедливо, особенно в ненастное время».
Вообще описания погодных условий занимают значительную часть в изложении Гакстгаузена, что можно объяснить рядом факторов. Жизнь немецкого путешественника и будущие обстоятельства поездки прямым образом зависели от погоды. Кроме того, это одна из реалий, так или иначе отмеченная иностранными путешественниками, поскольку климатические условия в России отличаются от европейских. Вероятно, в подобном контексте мы имеем право говорить о теории климатического детерминизма, более подробно разработанной Ш. Л. Монтескье. Так, характеристика «северных народов» Монтескье («Вы увидите людей, у которых немало пороков, немало добродетелей и много искренности и прямодушия») схожа с описанием русского человека у Гакстгаузена: «Выражение лица умное, сдержанное, <…>, добродушное <…>» и «Страсть к деньгам и честолюбие - вот скалы, о которые разбивается каждый русских характер».
Лесной институт - первый названное городское предприятие, которое посещает Гакстгаузен. Помимо рассуждений об образовании, Гакстгаузен уделяет внимание архитектуре зданий, в которых расположены учебные заведения. Спутники немецкого путешественника говорили о необходимости архитектурной роскоши, потому что «в Петербурге, на глазах у царя, нельзя, да и не следует строить иначе…» (6). Роскошь, в которой содержаться воспитанники учебных корпусов, необходима, потому что Петербург находится «на глазах у Европы (на что в России обращают слишком много внимания)» (7). Следом идут рассуждения об образовании российский дворян: по мнению Гакстгаузена, «дети, воспитанные еще дома в роскоши, недовольны обстановкой казенных заведений» (7).
«Московское» описание начинается при переезде в город из Петербурга: Гакстгаузен рисует метафоричную картину въезда в Москву: «<…> при ярком солнечном освещении мы подъехали к заставе старого города московских царей» (5). Здесь нарушение последовательности повествования - далее речь идет о Лесном институте в двух станциях от Петербурга. Гакстгаузен и его сопровождающие приезжают в Москву 2-го мая, и третья и четвертая главы, посвященные описанию московский реалий, начинаются с непосредственного сравнения «города московских царей» с Петербургом. Это особенно важно для Гакстгаузена, учитывая аналитический характер всех «Исследований внутренних отношений».
Прежде, чем говорить о Москве, Гакстгаузен рассуждает о Петербурге как о европейском городе, «с меньшим национальным характером» (17). Немецкий барон кратко описывает национальный состав северной столицы, наделяя землю, на которой построен Петербург, национальностью: «Даже почва <…> не русская, а финская» (17). После рассуждений о «пути цивилизации русского народа» (18), Гакстгаузен отмечает, какую роль играет Москва в сознании русского человека: «Москва имеет значение для русского народа, какого ни один город, ни в одной стране не имеет для своего народа» (21). В этом параграфе Гакстгаузен апеллирует к «национальным религиозным чувствам» (22) русского человека, имея в виду Москву как православный центр Российской империи, в которой Москва - «святая матушка». Каждый москвич, вне зависимости от социального положения, «снимает шапку и крестится», если проезжает мимо Кремля. Особенно важно, что Гакстгаузен не наделяет жителей Москвы тем качеством, которым наделяет петербуржцев - легкомысленностью, потому что не существует категории «легкомысленного москвича», в то время как, «легкомысленный петербуржец» - риторическая константа («быть может исключения эти составляют только некоторые легкомысленные Петербуржцы» (22)). Чувства, которые Гакстгаузен видит у русского человека, приводят его к замечаниям о нападении Наполеона на Москву в 1812 году: «Если бы он направил свою армию к Петербургу <…>, он не возбудил бы такой степени народной чувство» (22). Чуть позже Гакстгаузен напишет, что именно в Москве «звезда Наполеона достигла своего зенита и с этого момента начала закатываться» (24). С прошедшими военными событиями связана и нынешняя архитектура города: именно после пожара 1812 года вкус и стиль архитектуры города изменяется в сторону западноевропейского. Гакстгаузен на протяжении всего описания апеллирует к Отечественной войне как важной точке в перестройке Москвы, потому что восстановление города начинается по новым образцам. Однако в подобных изменениях Гакстгаузен видит только пародии на европейские памятники архитектуры: подобные действия лишают города национальной идентичности, русского духа. По этой причине в русских рождается уже широко распространенное «национальное пристрастие к колоннам и балконам» (25). Расширение национального состава Москвы связано аналогичным образом с Отечественной войной в частности, и предопределено историческими факторами XVI и XVII веков в целом, - для того, чтобы «европеизировать» Москву, необходимо приглашать европейских специалистов в России, тем самым, по убеждению Гакстгаузена, отдать в «чужие руки воспитание русского общества», или же «подражательно переделать русские учреждения по европейскому образцу» (22).
Европеизацию России начал Петр I, и Гакстгаузен отмечает, что Москва - не лучшее пространство для подобного рода кампании, поскольку она - «сосредоточение всего старого и закостенелого», где «невозможно энергическое и быстрое введение реформ». Петербург, по убеждению Гаксгаузена, стал той землей для Петра, где можно найти «точку опоры, с которой мог бы повернуть ее» (23). Особенное место в решении задачи сыграл порт как главный торговый способ сообщения с Западной Европой, потому что только торговля «есть легчайший мост цивилизации» (23). Гакстгаузен находит и отрицательные стороны в проводимой Петром политике, которые связаны с тем, что «он мало щадил коренные и характерные стороны русской народной жизни» (23). Немецкий путешественник сравнивает программы приглашения немецких специалистов с похожими мерами Елизаветы, при которой в России начали приезжать французские гувернеры: именно они «нанесли России неисчислимый вред; <…> они развили в огромной массе высших классов России пустоту, легкомыслие, нерелигиозность (с сохранением наружных форм) <…>» (24). Впрочем, подобные замечание не отменяют убеждений Гакстгаузена в необходимости петровских преобразований, в отличие от славянофильских взглядов, описанных выше.
Наконец, после нескольких замечаний о Петербурге и связанных с ним реалий, Гакстгаузен приступает к изложению впечатлений от Москвы. Высшая степень восхищения Гакстгаузена выражается в специфике его сравнений: «Вид Москвы, при приближении к ней, очарователен, и я не могу сравнить с ней ни одного города Европы» (24). Очевидно, что для немецкого путешественника как типичного представителя Западной Европы во всех сравнительных конструкциях Европа так или иначе выступает одной из переменных. Гакстгаузен начинает говорить о виде на Москву с юго-западной части города, именно - с Воробьевых гор. Однако ясно, что подобное замечание - результат рефлексии после путешествия по России, потому что Гакстгаузен въезжает в Москву с северной стороны. Но и в этом случае важно, на чту немецкий барон обращает внимание: бесчисленное количество московский церквей, золотые купола которых видны почти с любого смотрового пространства в городе. Позже, уезжая из Москвы в Ярославском направлении, Гакстгаузен снова напишет о «золотых куполах старого города царей» (45), которые «блестели на красном горизонте» (45).
Но впечатление Гакстгаузена от столицы изменяется уже при въезде в Москву, потому что у города пропадает его собственная идентичность, он «походит на всякий другой город» (24). Московские улицы не впечатляют немецкого барона, потому что они «с хвастливыми претензиями на красоту, но которые в сущности никогда не отвечают требованиям действительного вкуса и искусства» (25). Единственное исключения для немецкого взора составляют религиозные постройки, которые «производят впечатление тропических растений между простым туземным кустарником» (25). В архитектурном облике города для Гакстгаузена важно обнаружить черты былой старины, и их он находит только в церквях и соборах, потому что они строятся по тем нормам, «от которых он [стиль] прежде почти никогда не уклонялся» (25).