Гакстгаузен разделяет все русские церкви на две большие группы: те, что построены по типу константинопольского Софийского собора, и те, что схожи c храмом Св. Петра в Риме, выполненный в «новом итальянском стиле». Гакстгаузен относит петербургские Исаакиевский и Казанский соборы к «новым русским церквям», но кажется, что бульшую симпатию у него вызывает византийский стиль, в котором в то время возводился храм Христа Спасителя в Москве.
Согласно взглядам Гакстгаузена, в Москве существует только два исторических объекта, стиль которых составляет исключение из западного облика города: Кремль и Китай-город. Немецкий путешественник делает лишь «поверхностные» замечания об упомянутых исторических достопримечательностях: речь идет о кремлевских стенах, собора Спаса на Бору, храме Василия Блаженного, который Гакстгаузен сравнивает с «огромным съежившимся драконом» (27), и о строящемся новом объекте на территории Кремля - Большом Кремлевском Дворце. Последний культурный объект не восхищает Гакстгаузена, потому что имеет «правильную четырехугольную форму, между массой красивых и изящных вершин башен и куполов». Как и прежде, когда Гакстгаузен въехал в Москву при солнечном освещении, и при этом был впечатлен видом Москвы, так и в другом случае, когда Кремль, «в магическом лунном освещении» (28), удивляет немецкого путешественника.
Более масштабное описание Гакстгаузен посвящает Китай-городу и московскому Гостиному двору, особенно - практике зазывания покупателя на подобных базарах. Так или иначе, любая описанная немецким путешественником достопримечательность вызывает ряд рассуждений, которые связаны с традициями жителей города, в частности, и особенностями менталитета русского человека в целом. Описания базаров порождают рассуждения о русских женщинах, которых Гакстгаузен никогда не встречал за прилавком, а затем - об организации труда в русской семье и распределении обязанностей между ее членами. Гакстгаузен продолжает размышлять об устройстве московской жизни, которая «начинает складываться по европейскому образцу» (30). Такой вывод немецкий барон делает из устройства жизни в московских домах, в которых домашняя работа, преимущественно, исполняется мужчинами, а определенная часть недвижимой собственности принадлежит женщинам.
Причину изменения характеристик города Гакстгаузен видит в пожаре 1812 года: если до него «Москва была городом русского дворянства, теперь же стала фабричным городом». Гакстгаузен апеллирует к устройству городской жизни русского дворянства конца XVIII века и описывает сложившиеся традиции, важная черта которых - предрасположение к ненужной роскоши. Именно 1812 год изменил положение вещей: «дворянство, понесшее большие потери, удалилось внутрь страны и не имело уже более ни сил, ни средств на восстановление прежних зданий» (32). Московское правительство после пожара приступило к развитию городской промышленности, и, следовательно, «Москва стала центом всей промышленной деятельности» (32). Подобное развитие, по убеждению Гакстгаузена, изменило и состав населения города и, соответственно, его архитектурный облик. Из чего немецкий путешественник делает вывод о том, что «изучавший Москву 50 лет назад не мог бы узнать ее теперь, и подумал бы, что попал в другой русский город» (33).
Гакстгаузен посвящает большой эпизод повествования описанию особенностей ремесленного производства в России, развитию фабричной артели, переходя к характеристике «особенных низших классов людей» (38), в число которых входят дворники, будочники, извозчики, плотники. В анализе этого социального класса Гакстгаузен выделяет разницу между москвичами и петербуржцами, а именно «в выпрашивании на водку». Поскольку Петербург - это город, принадлежащий европейской культуре то жители здесь «шепотом просят на чай», в то время как «москвич честно просит на водку» (39).
Следующая часть «московского описания» сделана доктором Козегартеном. Городское описание Москвы доктора Козегартена принципиально отличается от тех, которые выполнил Гакстгаузен: если Гакстгаузен максимально краток, не дает больших исторических справок о том или ином культурном объекте, а внешний вид сооружения описывается без использования метафор и сложных сравнений, то для Козегартена - это излюбленный метод описания. Кроме того, реалии, описанные у Вильгельма Козегартена ранее не были прокомментированы в научных работах, связанных с анализом «Studien».
Первое впечатление доктора Козегартена связано с майской природой: попутчику Августа фон Гакстгаузена казалось, что московская погода порождала ощущение о том, что путешественники переживают мартовскую весну в Германии. Однако спустя две недели, по замечаю Козегартена, весна вступила в свои права, и совсем скоро пришло и лето. Все городские улицы, бульвары и парки зазеленели и стали одним из самых впечатляющих воспоминаний о пребывании в Москве. Особенно - цветущий Александровский сад. Этот московский парк еще не раз будет фигурировать в описаниях города в различных контекстах.
Переходя к историческим объектам, Козегартен описывает площадки, места, с которых лучше всего можно рассмотреть Москву. В первую очередь, Козегартен отмечает вид с колокольни Ивана Великого и южной террасы площади: здесь открывается вид, «включающий три собора - Вознесения (вероятно, имеется в виду Вознесенский женский монастырь - О.Г.), Благовещения Пресвятой Богородицы (что на Житном дворе) и Архангельский собор». Именно с упомянутой локации «в самом волшебном свете появится обзор великого и далекого города». Козегартен заворожен открывающейся панорамой города: «Тот, кто стоял здесь и смотрел на город как на огромное поле красных и зеленых крыш домов, смешанных с деревьями, с бесчисленными разноцветными куполами и теремами, которые пронизывают Москву, в волшебном блеске вечернего солнца, образ которой отражался от золотых куполов соборов, до самого дальнего горизонта, вероятно, оказался в пространстве утренней сельской сказки» (цитата - очевидный пример сложности синтаксических конструкций при описании городского пространства у Козегартена). Другие виды на Москву, не менее впечатлившие спутника Гакстгаузена, - это панорама на город c «высокого берега Москва-реки», рядом с которым расположен парк, относящийся к усадьбе «Нескучное» и вид с Воробьевых гор, «где множество деревьев составляют произведение искусства». Здесь же, на Воробьевых горах, больше всего «славится» («eine Stelle der ebengenannten Hьgel wird gerьhmt») место, «где можно увидеть город в форме полукруга или полумесяца, высокий Кремль с его золотыми куполами в центре, зеленые берега, на котором как крепость возвеличивается Новодевичий монастырь с его великолепными башнями, а также парковые сады разнообразных дворцов». Третий вид на Москву - это вид на Симонов монастырь, который «хранит в себе наслаждения другого рода». Здесь речь идет о греческом церковном пении, которое «исполняется в своеобразной манере изолированным голосом» и это исполнение «производит совершенно поразительное впечатление».
После краткого обзора московских панорам, Козегартен переходит к описанию привычек и обычаев городского населения (преимущественно, дворянского, в отличие от Гакстгаузена). Так, путешественник сообщает о практике дворянского отдыха летом: «В это время года (середина мая) заселяются летние дома в пригороде и в соседних деревнях <…>, где, за исключением некоторых дворцов, можно обнаружить скромные и приятные места <…>». Здесь Козегартен сообщает, что «большая часть жителей наслаждается летом в определенные дни: они едут в определенные привлекательные места пригородов или к соседям». Описывая времяпрепровождение населения во время летнего периода, Козегартен обращает внимание на церковные шествия («die kirchlichen Prozessionen»), которые «чаще всего начинаются в Кремле или в других церковных памятных местах города». Одно из таких упомянутых шествий - ход к монастырю Пресвятой богородицы Донской, 19 августа. Дальше народный мотив описаний Козегартена продолжается: речь идет о «празднике женщин» («das Fest der Frauen»), который проходит 28 июня по старому стилю (11 июля - по новому стилю), - речь идет о Петровом дне.
Ранее упомянутый Александровский сад ретроспективно становится объектом текущего описания: Козегартен сообщает о городской иллюминации в парке, которая проходила в годовщину коронации Николая I - 22 августа: «Весь Александровский сад, как и белые стены Кремля, был освящен обычными лампами, которые рисовали на стене разные картинки». Более того, Александровский сад становится и местом, где можно увидеть «изысканную публику». Но не только близ Кремля можно встретить «высший свет» московского общества - в летний вечер «принято гулять по бульварам и торговым улицам, например, по Тверской». Козегартен описывает тех, кого можно встретить в центре Москвы: «Здесь, сказать, можно увидеть разнообразные национальные элементы, которые существуют рядом друг с другом и представляют собой различные [социальные - О.Г.] классы». Так, Козегартен видит, как проводят летний вечер «модные немецкие, французские и русский господа с модными дамами наряду с бородатыми старыми мужчина в длинных кафтанах с полными женщинами, которые иногда в середине лета носят меховую душегрейку». Рядом с описанными жителями гуляют «офицеры, чиновники и студенты в униформе».
Далее Козегартен переходит к описанию значимого производственного события - Всероссийской промышленной (мануфактурной) выставки, которая, по выражению путешественника, стала «необыкновенным развлечением для жителей Москвы летом 1843 года». Доктор сообщает, что выставка проходила «в июне, в дворянском клубе, который входит в число современных дворцов, и была открыта религиозным торжеством, которое совершил сам митрополит». Выставка проходила в Колонном зале Дома Благородного собрания. Козегратен посвящает значительную часть описания тому, как организована выставка, какие продукты мануфактурных производств, «который отличались многообразием изысканности» можно увидеть и приобрести. Эту выставку Козегартен сравнивает с Берлинской выставкой 1844 года: российская, в свою очередь, мало чем отличалась от немецкой. Козегартен знает, что подобные выставки проходят в Москве, Петербурге и Варшаве попеременно, и районы, которые окружают эти города - одни из самых развитых в мануфактурном и ремесленном отношении. Одно из самых ярких впечатлений на выставке - посещение большого бального зала в Дворянском клубе, который был украшен «произведениями различных направлений искусства».
Главная достопримечательность Москвы не становится центральным объектом описаний Козегартена - обзору главных архитектурных памятников доктор посвящает лишь один небольшой абзац, к числу которых относятся, вероятно, Верхние торговые ряды, названные Козегартеном «московским базаром» - описание этого объекта Козегартен не дает, ссылаясь на более ранние сочинения - например, «Описание Москвы» де Лаво. В панорамное описание Козегартена входит Красная площадь, храм Христа Спасителя, церковь Защитницы Пресвятой богородицы, памятник Минину и Пожарскому.
Следующий большой «московский пассаж» - о государственных учебных и исправительных учреждениях: к ним относятся - Императорский университет, Пансионат для молодых дворян, Торговая академия, средняя общеобразовательная школа, специальные учреждения - кадетские и военные корпуса, Художественная академия, основанная графом Строгановым, Лазаревский институт, Технологический институт, Александровский институт. Что касается государственных благотворительных учреждений, то, по словам Козегартена, их можно сравнить с римскими учреждениями: они существуют благодаря «гуманности правительства и отдельных богатых частных лиц», «которые представляют Россию в прекрасном свете». Императорский военный госпиталь и Шереметьевский госпиталь Козегартен видел своими глазами, и отмечает, что «фонды, как и большинство благотворительных организаций, расположены в дворцовых зданиях». Другой тип государственных организаций, которые посетил Козегартен, - следственная тюрьма и «штрафной рабочий дом для подследственных лиц». Все описания посвящены истории культурных объектов, особенностям проводимой в них деятельности и архитектуре зданий, в которых располагаются заведения.
Описание религиозных сооружений Козегартен не дает, поскольку их в большом количестве можно прочесть в других источниках, однако делает замечание касательно архитектурной особенности церквей: «<…> купола не создают впечатления величия», однако остальные детали - богослужение, пение, свечи, благовонья формируют ощущение торжественности».
В завершение описания московского городского пространства, Козегартен уже не касается популярных московский достопримечательностей и переходит к более развлекательной части описаний - театру и музыке. Здесь Козегартен ссылается на Большой театр, основанный в 1824 году: он «является одним из самых больших и роскошных зданий, которое я видел». В нем Козегартен слышал оперу «Аскольдова могила», которая, на его взгляд, «показалась не скудной на мелодии и общую гармонию». Противоположное впечатление Козегартен получил от постановки «La guerre en Chine», которую он смотрел в небольшом театре, где играет французское объединение, и их музыкальное сопровождение Козегартен называет «музыкальным дилетантизмом». Однако после этой заметки автор сообщает, что познакомился с одной из самых известных в мире «семьей милых музыкальных виртуозов» - с семьей Рубинштейнов. Вероятно, речь идет, в частности о Николае Григорьевиче и Антоне Григорьевиче Рубинштейнах. Младший брат своей игрой на фортепьяно в 1842 году «привел в восторг» приехавшего в Москву Ф. Листа, а старший брат был «знаменитым композитором-виртуозом, основателем Музыкального общества». В 1834 году семья Рубинтшейнов поселилась в Москве.
Для более наглядного описания образа Москвы и Санкт-Петербурга нам представляется правильным сравнить критерии описания двух столиц с описанием другого большого города Российском империи. Например, Казань Гакстгаузен характеризует как «роскошно раскинувшийся перед нами старый татарский город» (316). Здесь же, как и при описании остальных городов, немецкий путешественник обращает внимание на дороги, ведущие в город, характеризуя этот переезд как «езду по отвратительной болотистой дороге» (316).
Описание Казани открывается с упоминание пожара 1842 года, Гакстгаузен застает город «в развалинах». Здесь же немецкий барон говорит о бюрократизме в Российской империи, который стал результатом, по выражению Гакстгаузена, «страсти к подражанию» (318).Как мы отметили ранее, о подобной расположенности русского человека немецкий путешественник говорит в случае Москвы и Петербурга.
Гакстгазуен посещает Казанский университет, отмечает наличие ценных китайских рукописей в университетской библиотеке, которые, однако, никто не использует в научных целях. Следующая остановка барона - «Русская Швейцария», место, где расположена дача губернатора Казани С.П. Шипова. Гакстгаузен не описывает владения главы города, а лишь кратко обозревает местность, в которой она расположена: «Возвышенность, тянущаяся на северо-восток от города, к реке Казанке, образуют глубокие мысы, покрытые лесом, что придает этой местности живописный вид» (319). Здесь внимание автора сконцентрировано на разговорах, которые велись с профессором Ковалевским и ботаником Бунге: речь шла о народной жизни китайцев. Познакомившись с несколькими местными дворянскими семьями, немецкий путешественник заключает, что «на этой границе Азии даже внешнее образование совершенно европейское: во всех семьях говорят больше по-французски, чем по-русски» (321). Посетив несколько домов зажиточных казанских купцов с целью «осмотреть национальное домашнее хозяйство», Гакстгаузен отмечает, что «татар уже коснулась европейская цивилизация» и «комнаты были меблированы совершенно по-европейски» (323). Став свидетелем татарского богослужения, Гакстгаузен описывает свое впечатление от молитвы, которую «мулла <…> начал скорее петь из Корана» (323): «Мелодия была очень оригинальная, несложная». Здесь уместно вспомнить, что Гакстгаузен говорил о церковном пении на пасхальной службе в Санкт-Петербурге, и как Козегартен обращал внимание на церковное пение в одном из московских монастырей.